Георгий пришёл с букетом.

С жёлтыми тюльпанами.

И именно это добило меня сильнее, чем если бы он пришёл с адвокатом, угрозами или чужой беременностью на поводке.

Жёлтые тюльпаны были моими. Моими много лет. Он знал это так же хорошо, как мой размер кольца, мою аллергию на лилии и то, что я терпеть не могла просыпаться от резкого света. И всё же пришёл не с памятью обо мне, а с попыткой использовать её как инструмент.

Оксана открыла дверь первой и чуть не захлопнула ему в лицо.

— Убирайся.

Он стоял на пороге бледный, осунувшийся, без привычной холёной уверенности. Но всё ещё опасный. Как раненый зверь, который хуже здорового.

— Я к Юлиане, — сказал он.

— А я к Марсу, — отрезала Оксана.

Я вышла в коридор.

— Что тебе нужно?

Он протянул букет.

— Поговорить.

Я смотрела на цветы. На его пальцы. На серую складку между бровей. На лицо человека, который не привык, чтобы дверь открывали не ему, а на него.

— Унеси, — сказала я.

Он дёрнулся.

— Юля…

— Не называй меня так.

— Хорошо. Юлиана. Я пришёл без скандала.

— Поздравляю.

— Можно войти?

— Нет.

Он коротко усмехнулся.

— Даже не так?

— Именно так.

Пауза натянулась, как струна.

Потом он сказал:

— Я согласен на твои условия.

Оксана вскинула брови.

Я — нет.

Просто смотрела.

— Квартира, счета, машина, счёт на ребёнка, отдельные условия по Варе. Всё. Без дальнейшего выноса личного в партнёрскую среду. Без фото. Без Рыбиной.

Вот оно.

Я медленно вдохнула.

— Поздно пришёл торговаться цветами, Георгий.

— Я не торгуюсь.

— Торгуешься. Просто на этот раз понял, что цена выше.

Он опустил букет.

— Я устал.

— Представь себе, я тоже.

— Юлиана…

— Нет. Теперь послушай. — Я подошла ближе, так, чтобы он видел моё лицо совсем рядом. — Ты пришёл не извиняться. Не каяться. Ты пришёл договариваться о тишине, потому что тебя прижали. Потому что у тебя посыпались женщины, партнёры, репутация и уверенность. Ты не меня жалеешь. Ты себя спасать пришёл.

Он смотрел в упор.

— Возможно.

Честность. Какая роскошь. И как поздно.

— Тогда вот тебе мой ответ. Да. Я подпишу, если всё будет оформлено так, как сказал Красов. Но не потому, что ты снизошёл, а потому что мне больше не нужен этот брак даже на бумаге. И ещё… — я кивнула на букет. — Никогда больше не приноси мне то, что знал обо мне лучше всего. У тебя больше нет права трогать мою память.

Он побледнел сильнее.

— Ты думаешь, я вообще ничего к тебе не чувствовал?

Я прищурилась.

— Это был бы очень неудачный момент для твоей исповеди.

— Я правда…

— Нет. — Я подняла ладонь. — Не надо. Всё, что ты скажешь сейчас, будет звучать либо как ложь, либо как опоздавшая правда. И ни то ни другое мне не нужно.

Из комнаты вышла Варя. Она остановилась, увидев его, и лицо у неё стало закрытым.

— Привет.

Он обернулся.

— Варя…

Она посмотрела на букет в его руке.

— Это маме?

— Да.

— Поздно.

И ушла обратно.

Удар был точным.

Он стоял ещё секунду, потом опустил глаза.

— Я подпишу всё завтра.

— Отлично.

— И… — он запнулся. Впервые почти по-человечески. — Береги себя.

Я смотрела на него и уже не злилась. Почти. Внутри было другое.

Пустота.

Он ушёл.

Оксана закрыла дверь и молча отнесла букет к мусорному ведру.

Я остановила её.

— Нет. Поставь в воду.

Она резко обернулась.

— Ты издеваешься?

— Нет. Пусть стоят.

— Зачем?

Я посмотрела на жёлтые тюльпаны.

— Чтобы я каждый день видела, как умирает то, что когда-то было моим счастьем. И больше не путала память с любовью.

Оксана ничего не сказала. Только поставила букет в вазу.

И вечером, сидя на кухне напротив этих цветов, я вдруг поняла: месть почти закончилась.

А боль — нет.