Из больницы меня не выпускали три дня.

За это время Георгий позвонил двадцать семь раз.

Я не ответила ни разу.

Писал тоже. Сначала зло:

«Ты специально отключилась?»

Потом раздражённо:

«Где Варя?»

Потом уже иначе:

«Юлиана, ответь. Мне сказали, ты в клинике. Что случилось?»

Это сообщение я перечитала трижды.

Не потому, что во мне шевельнулась надежда на заботу. Нет. Просто удивительно было видеть, как он мечется от злости к тревоге, когда теряет доступ.

Я всё равно не ответила.

Ответил Красов. Ему.

Очень коротко.

«Клиентка в стационаре. Давление с вашей стороны будет расценено дополнительно».

После этого звонки прекратились на двенадцать часов.

А потом пришла свекровь.

Людмила Дымова стояла у моей палаты с букетом белых тюльпанов и лицом женщины, которой стыдно за сына больше, чем за себя когда-либо.

— Можно? — спросила она.

Я кивнула.

Она вошла, поставила цветы на тумбочку и долго молчала.

— Ты похудела.

— Спасибо, очень вовремя.

Она слабо улыбнулась.

— Не язви, у меня и так сердце садится.

Я смотрела на неё внимательно. Эта женщина никогда не была мне близкой. Мы слишком по-разному понимали семью. Для неё брак был системой выдержки. Для меня когда-то — любовью. Потом тоже системой. И вот мы обе проиграли одному и тому же мужчине, только каждая по-своему.

— Он знает? — спросила она.

— Что я на сохранении? Да.

— И?

— И ничего.

Она села на стул.

— Он приезжал ко мне вчера ночью.

Я напряглась.

— Зачем?

— Пил чай и говорил, что ты его уничтожаешь.

Я даже усмехнулась.

— Бедный мальчик.

Она вдруг устало закрыла глаза.

— Юлиана, ты не представляешь, как мне мерзко слышать, что мой сын разговаривает о собственной жене как о враге, который отнимает у него имущество. Не семью. Не ребёнка. Имущество.

Я молчала.

Она посмотрела на мой живот.

— Ты хочешь оставить ребёнка?

Вопрос был прямой. Без приправ. И именно за это я внезапно испытала к ней что-то похожее на уважение.

— Да, — ответила я.

— Даже так?

Я медленно кивнула.

— Даже так.

— Любишь уже?

Я положила ладонь на живот.

— Боюсь сильнее, чем люблю. Но, наверное, уже да.

Она долго смотрела на мои пальцы.

— Хорошо.

— Вы не будете уговаривать меня подумать?

— Нет. Это единственное чистое, что осталось во всей этой истории.

У меня неожиданно сжалось горло.

— Зачем вы пришли? — спросила я тихо.

Она посмотрела прямо.

— Предупредить.

— О чём?

— Георгий собирается давить через совет директоров. Он боится, что если ты вытащишь наружу историю с Рыбиной и Мировой, то посыплются контракты. Значит, он попытается выставить тебя эмоционально нестабильной. Уже собирает справки, что ты якобы на лечении из-за нервного срыва и не вполне адекватно оцениваешь реальность.

Во мне всё заледенело.

— Он хочет объявить меня ненормальной?

— Не официально. Намекнуть. Подсунуть фон.

Я закрыла глаза.

— Господи.

— Я поэтому и пришла. Чтобы ты знала: он в отчаянии. А значит, будет всё грязнее.

Я открыла глаза снова.

— А вы? Почему не на его стороне?

Она улыбнулась страшно, горько.

— Потому что я слишком хорошо знаю, что бывает, когда женщина молчит рядом с мужчиной, который всегда считает себя правым.

Эта фраза ударила неожиданно глубоко.

— Вы про его отца? — спросила я осторожно.

Она не ответила сразу. Потом кивнула.

— И про себя.

Когда она ушла, я долго смотрела на тюльпаны. Белые. Чистые. Как насмешка над всей той грязью, в которой мы вязли.

И в этот же вечер мне написал Глазков:

«Ваша свекровь вызывает у меня уважение. Редкий экземпляр».

Я уставилась на экран.

«Вы видели её?»

«Да. Она выходила от вас с лицом человека, который хочет убить сына, но воспитан слишком хорошо».

Я рассмеялась в голос. Тихо. Но по-настоящему.

И это был мой первый настоящий смех за долгое время.