Утро началось с крови.

Немного. Несколько капель. Но мир в тот момент рухнул снова.

Я стояла в ванной, глядя вниз, и не могла вдохнуть. Всё тело заледенело. Голова опустела. Осталась одна мысль — нет. Только не сейчас. Только не после всего.

— Оксана! — крикнула я так, что сорвала голос.

Она прибежала мгновенно. Увидела моё лицо. Потом взгляд. Потом всё поняла.

— Господи. Поехали.

До клиники я не помнила дорогу. Только ладонь на животе. Только пульс в висках. Только холод, который шёл изнутри.

Глазков принял меня без очереди.

Я лежала на кушетке и смотрела в потолок, пока он молча водил датчиком. Его лицо было сосредоточенным, непроницаемым. Это сводило с ума сильнее любой паники.

— Скажите, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он повернул экран.

— Сердцебиение есть.

Из меня вышел воздух, будто меня отпустили с виселицы.

Я закрыла глаза и заплакала. Сразу. Без красивых пауз.

— Угроза сохраняется, — сказал он уже мягче. — Но пока всё держится. Вам нужен покой. Абсолютный. Я сейчас оформлю госпитализацию на несколько дней.

— Нет, — выдохнула я. — Варя…

— С Варей будет Оксана. А с вами сейчас будем мы.

Он говорил спокойно, но в его тоне было что-то, чему невозможно было возразить.

Я лежала потом в палате и смотрела в окно. Белые стены. Светлая занавеска. Капельница. Тишина. И ощущение, что моё тело устало быть полем боя.

Глазков зашёл вечером. Уже без карты в руках. Просто проверить.

— Как вы? — спросил он тихо.

— Испуганно.

— Это честно.

Я смотрела на его руки. Спокойные, сильные, чистые. На лицо с усталостью у глаз. На человека, который за последние недели видел меня в самом страшном, слабом, не собранном виде — и ни разу не сделал это источником власти надо мной.

— Я думала, потеряла его, — сказала я.

Он сел на стул у кровати.

— Нет. Но вы очень близко подошли.

— Из-за нервов?

— В том числе.

Я горько усмехнулась.

— Значит, Георгий почти добился своего.

Глазков поднял на меня глаза.

— Нет. Не давайте ему такое значение. Это не его победа и не его право. Это ваш организм кричит, что ему больно. Слишком больно.

Я отвернулась к окну.

— Я устала быть сильной.

— Тогда не будьте.

— А если я развалюсь?

Он помолчал. Потом сказал:

— Значит, вас соберут.

У меня защипало в носу.

— Почему вы со мной так?

— Как?

— Будто я чего-то стою.

Он посмотрел на меня так спокойно, что от этого стало почти невыносимо.

— Потому что вы и стоите.

Я закрыла глаза.

В тот вечер он ушёл не сразу. Мы говорили о чём-то простом. О еде, которую я не могла видеть. О том, как Москва в апреле всегда похожа на человека с температурой — то жар, то озноб. О том, что у него тоже есть сестра, старшая, властная, и они не разговаривают уже три года.

— Почему? — спросила я.

Он усмехнулся без радости.

— Она решила, что знает, как мне лучше жить. Я тогда был женат, поздно приходил, жил работой. Ей казалось, жена меня не любит, а я слепой. В итоге жена ушла. Сестра оказалась права. А я так и не научился прощать ей форму этой правоты.

— Значит, вы тоже были женаты.

— Был.

— Любили?

Он помолчал.

— Да.

— А она?

— Думаю, сначала тоже.

Мне вдруг стало странно тепло и больно одновременно. Словно рядом сидел не просто врач, а мужчина с собственными обломками внутри.

— И вы больше не хотите? — спросила я.

— Чего?

— Любить.

Он посмотрел мне в лицо.

— Я не хочу врать себе.

Мы молчали.

Потом он встал.

— Отдыхайте. И, Юлиана…

— Да?

— Не отвечайте сегодня никому, кто делает вам хуже.

Я улыбнулась уголком рта.

— Хорошее назначение.

— Одно из лучших.

Когда он ушёл, я осталась лежать в полутьме, гладя ладонью живот.

И впервые за очень долгое время подумала не о мести.

О будущем.

О том, что, может быть, после боли существует не только пустота.