Георгий сорвался через три дня.

До этого он молчал. Слишком долго для такого человека. Я знала: тишина у него никогда не означала капитуляцию. Только подготовку.

Вечером Варя была у меня. Мы сидели на кухне, ели суп — точнее, она ела, а я делала вид, что ем. Оксана ушла в салон закрывать какие-то бумаги после скандала с Рыбиной.

Когда в дверь позвонили, я сразу почувствовала: это он.

Не интуицией даже. Телом. Тем, как внутри всё съёжилось и одновременно приготовилось.

— Не открывай, — сказала Варя шёпотом.

Я встала.

— Это может быть Оксана.

Но уже знала, что нет.

В глазок — Георгий. Один. Без пальто, только в тёмной куртке, лицо жёсткое, бледное.

Я не открыла. Спросила через дверь:

— Что тебе нужно?

— Поговорить.

— Уходи.

— Юлиана, открой.

— Нет.

Он ударил ладонью по двери.

— Хватит устраивать цирк!

Варя встала у меня за спиной. Я чувствовала её страх буквально кожей.

— Ты пугаешь ребёнка, — сказала я громче.

— Я пришёл к своей семье!

Я засмеялась. Нервно. Горько.

— Поздно вспоминать это слово.

Он снова ударил.

— Открой, или я вызову полицию и скажу, что ты удерживаешь дочь и срываешь ей психику!

Варя шумно втянула воздух.

— Он не может…

Я повернулась к ней:

— Иди в комнату. Закройся.

— Нет!

— Варя.

Она увидела моё лицо и ушла. Но не в комнату. Осталась за поворотом коридора, я знала.

Я достала телефон и включила запись.

— Повтори, пожалуйста.

За дверью повисла тишина.

Потом Георгий заговорил уже тише:

— Юля, давай без этого. Я просто хочу увидеть дочь.

— Ты видел её на встрече с психологом. И по телефону. Сейчас поздно, и ты ведёшь себя как человек, которому нельзя сюда заходить.

— Это мой дом тоже.

— Уже нет.

Он резко усмехнулся.

— Ты в этом так уверена?

— Да.

И тогда он сказал:

— Если бы не твой ребёнок, я бы уже давно забрал у тебя всё.

У меня потемнело в глазах.

Я открыла дверь.

Резко. На цепочке.

Он стоял в полуметре, и от него пахло холодом, дорогим парфюмом и яростью.

— Что ты сказал? — спросила я тихо.

Он понял, что переборщил. Но было поздно.

— Отойди, — сказал уже другим тоном. — Я хочу к дочери.

— Повтори.

— Не начинай.

— Повтори.

Он смотрел на меня и, наверное, видел что-то такое, чего раньше во мне не было. Потому что впервые за всё время отступил взглядом.

— Ты всё записываешь? — спросил хрипло.

— Да.

В коридоре за моей спиной появилась Варя.

— Пап, уходи.

Он дёрнулся.

— Варя…

— Уходи! — выкрикнула она, и голос у неё сорвался. — Я тебя боюсь сейчас!

Это ударило по нему страшнее, чем любой суд.

Я видела.

Он замер. Настояще. Губы дрогнули, лицо стало пустым на секунду.

Потом он медленно выдохнул.

— Хорошо.

Развернулся и ушёл.

Не хлопнув дверью. Не ударив ещё раз. Просто ушёл.

Я закрыла замок и только тогда поняла, что меня трясёт так, что зубы стучат.

Варя вцепилась в меня.

— Мам…

— Всё. Всё хорошо.

— Он правда так сказал?

Я прижала её к себе.

— Да.

Она уткнулась мне в плечо и прошептала:

— Я его ненавижу.

И вот это было страшно.

Потому что я не хотела, чтобы мой ребёнок рос на ненависти к отцу. Даже такому.

Но у правды были свои последствия.

Через час у нас дома был Красов. Я переслала ему запись.

Он прослушал, лицо стало жёстким.

— Отлично.

— Что здесь отличного? — спросила я с горечью.

— То, что теперь у нас есть подтверждение давления и угроз. Он сам себя закопал.

Я села, прижимая ладони к вискам.

— Я не хочу уже ничего, кроме тишины.

Красов посмотрел на меня неожиданно мягко.

— Сначала выиграйте себе право на эту тишину.

Позже ночью написал Глазков:

«Как вы? Не забудьте про препараты».

Я смотрела на эти слова и чуть не расплакалась от простоты заботы.

Ответила:

«Сегодня был тяжёлый вечер. Но я держусь».

Он ответил:

«Если совсем тяжело — не держитесь одна».

Эта фраза осталась со мной до утра.