На следующий день рухнула Рыбина.

В буквальном смысле слова — явилась в салон с красными глазами, трясущимися руками и набросилась на Оксану в кабинете так, что администраторша выскочила в коридор белая как простыня.

Я сидела дома, когда Оксана позвонила по видеосвязи.

— Ты должна это видеть.

На экране Людмила Рыбина металась по комнате. Идеально уложенные волосы сегодня торчали в разные стороны, тушь растеклась, на губах ни капли цвета. Она уже не походила на хозяйку красивой жизни. Скорее — на женщину, у которой выдернули пол.

— Где она? — спрашивала она почти истерически. — Эта девка была у тебя? У Юлианы? Вы все знали?

Оксана, сидя в кресле, глядела на неё с ледяным спокойствием.

— Сядь и не ори.

— Он мне врал! — выкрикнула Рыбина. — Мне! Говорил, что я единственная взрослая женщина в его жизни, что с той дурой всё давно заканчивается, а сам…

— А сам мужик с конвейером, — холодно закончила Оксана. — Поздравляю с открытием.

Я молчала. Смотрела и чувствовала, как внутри нет ни жалости, ни злорадства. Только страшное, чистое удовлетворение от точности мира: ложь пожирала своих детей по очереди.

— Юлиана! — Рыбина вдруг уставилась в экран. — Ты ведь знала? Фото были у тебя?

— Да.

— Почему ты не сказала мне?

Я чуть склонила голову.

— Ты серьёзно спрашиваешь это после того, как месяцами молчала, зная про него и Мирову?

Она дёрнулась, словно я ударила.

— Это другое.

— Нет. То же самое. Только теперь больно тебе.

Рыбина рухнула в кресло и закрыла лицо руками.

— Он клялся, что со мной всё по-настоящему.

— Он многим клянётся красиво, — сказала я. — В этом его главный талант.

Оксана выключила видео и перезвонила голосом спустя десять минут.

— Ну, всё. Её прорвало. Орёт, что продаст свою долю и уедет, что он испортил ей жизнь, что из-за него теперь и бизнес треснет, и репутация.

— А ты?

— А я сказала: добро пожаловать в клуб женщин, которые зачем-то поверили Георгию Дымову.

Я закрыла глаза. Имя его прозвучало как диагноз.

— Знаешь, что самое мерзкое? — спросила Оксана.

— Что?

— Что даже теперь они обе считают, что были у него не такими, как ты. Что с ними любовь, а с тобой давно только быт. А потом оказывается: они обе тоже были всего лишь этапом.

Я медленно кивнула.

— Потому что он не любит женщин. Он любит своё отражение в их глазах.

— Вот. Это и надо вбить ему обратно в горло.

К вечеру мне стало плохо. Не морально — физически. Голова раскалывалась, в животе тянуло, тело ломило, будто меня били изнутри. Глазков велел приехать.

В клинике он встретил меня уже хмурый.

— Давление прыгнуло?

— Кажется, да.

— Стресса меньше стало? — спросил сухо, и в этой сухости я вдруг услышала злость. Не на меня. За меня.

— Вы правда хотите ответ? — спросила я с кривой усмешкой.

Он усадил меня на кушетку.

— Нет. Но хочу, чтобы вы перестали жить так, будто должны выдержать всё подряд только потому, что умеете.

— Я не умею. Я просто пока не развалилась.

Он посмотрел на меня долго. Так, что у меня внутри вдруг всё стало слишком чувствительным.

— Это не одно и то же.

Осмотр показал, что с ребёнком всё нормально. Со мной — не очень.

— Вам нужен покой, — сказал он уже в кабинете. — Настоящий. Не такой, где вы лежите и параллельно ведёте войну по телефону.

— А если война не ждёт?

— Пусть подождёт.

— Удобно сказать.

Он резко встал, отошёл к окну и только там произнёс:

— Юлиана, вы не первая женщина, которую я вижу на грани выкидыша из-за чужой подлости. Но одна из немногих, кто при этом умудряется ещё и собирать себя в кулак так, будто это подвиг. Это не подвиг. Это опасность.

Я смотрела на его спину.

— А что мне делать? Лечь и дать им всем пройти по мне катком?

Он обернулся.

— Нет. Доверить часть тяжести другим.

Эти слова попали туда, где у меня до сих пор была слепая привычка тащить всё самой.

— Я не умею, — призналась тихо.

Он подошёл ближе.

— Учитесь.

И в этот момент в кабинет вошла медсестра с документами, нарушив то странное, хрупкое напряжение, которое повисло между нами.

Я сразу опустила глаза.

Он взял бумаги.

— Я выпишу вам больничный.

— Мне не нужен.

— Нужен. И это не обсуждается.

Я вдруг улыбнулась.

— Вы всегда такой командный?

— Только когда пациентка упрямая.

— А если я не послушаюсь?

Он посмотрел прямо в глаза.

— Тогда я начну злиться.

И почему-то именно это заставило меня впервые за много недель почувствовать себя не брошенной женщиной, а живой.