На следующий день мне позвонила не Людмила Мирова.

Мне позвонила Оксана.

В полночь.

— Юля, ты не спишь?

— Уже нет. Что случилось?

На том конце раздалось странное, нервное дыхание.

— Я сейчас скину тебе фото. Только сядь.

Холод тут же пошёл по позвоночнику.

— Оксан.

— Сядь.

Я села на кровати и открыла сообщение.

Фото загрузилось медленно, по частям. Сначала тёмный вход в отель. Потом лицо мужчины. Потом женская рука у него на груди.

И это был Георгий.

Но не с Людмилой.

С Рыбиной.

Я смотрела на экран и не сразу поняла, что именно чувствую.

Не ревность. Не шок. Даже не ярость.

Какую-то почти страшную, ледяную ясность.

Он изменял не только мне.

Он изменял и своей новой любви тоже.

Пока та носила его ребёнка.

— Откуда это? — спросила я, и собственный голос показался чужим.

— Моя сотрудница из салона увидела их случайно. Они вошли в отель вместе. Минут через сорок вышли. Она успела снять.

Я закрыла глаза.

Боже.

Какой же он был бездонный.

— Ты меня слышишь? — спросила Оксана.

— Да.

— Юля, ты…

— Я в порядке.

— Не ври.

— Нет, правда. Я… просто всё встало на места.

Потому что это было важнее всего. Не очередная грязь. А подтверждение. Он не уходил за любовью. Он уходил за собой. За вечной жаждой новизны, поклонения, отражения собственной силы в чужих глазах. Людмила не была избранной. Она была следующей. Как, возможно, теперь и Рыбина. Как были другие до неё. Как, может быть, была я в самом начале — пока не стала бытом.

— Ты скажешь ей? — тихо спросила Оксана.

Я открыла фото ещё раз. Рыбина смеялась. Георгий держал её под локоть. Очень бережно. Той самой рукой, которой гладил живот Людмилы.

Меня не трясло.

Наоборот. Стало удивительно спокойно.

— Нет, — сказала я.

— Почему?

— Потому что ещё рано.

Оксана замолчала.

— Ты меня пугаешь.

— Хорошо.

— Юль…

— Я не буду бегать за каждой женщиной, которую он трогает. Я не его санитарка по нравственности. Но это фото пригодится.

— Для чего?

Я медленно вдохнула.

— Когда придёт время рушить его новую сказку.

Утром мне написала сама Людмила.

«Можно встретиться? Пожалуйста. Это важно».

Я смотрела на сообщение и почти слышала, как где-то внутри улыбается моя новая, страшная выдержка.

— Ответишь? — спросила Оксана.

— Да.

— Зачем?

— Потому что, возможно, Господь наконец-то решил вернуть мне часть спектакля в первые ряды.

Мы встретились в парке у набережной. Людмила была в бежевом пальто и выглядела плохо. По-настоящему плохо. Лицо осунулось, губы бледные, глаза воспалённые.

— Что случилось? — спросила я, даже не пытаясь притвориться участливой.

Она посмотрела на меня так, будто ждала удара.

— Он стал другим.

Я чуть не рассмеялась.

— Какая неожиданность.

— Он холодный. Срывается. Ночами исчезает. Говорит, что у него всё рушится из-за суда, из-за денег, из-за того, что ты… что ты не даёшь ему нормально решить ситуацию.

— И ты приехала повторить мне его слова?

— Нет.

Она села на скамейку и вдруг тихо заплакала.

— Я не знаю, что делать.

Я осталась стоять.

Её слёзы не смягчали меня. Но и злорадства почему-то не было. Только тяжёлая усталость женщины, которая уже побывала там, куда другая только входила.

— Ты его любишь? — спросила я.

Она кивнула.

— Тогда ответь честно: если бы он не был богатым, взрослым, уверенным, если бы не водил тебя в эти рестораны, не снимал квартиру, не обещал жизнь — ты бы так же влюбилась?

Людмила подняла на меня мокрые глаза.

— Не знаю.

— Вот и я о том же.

Она стиснула пальцы.

— Ты меня ненавидишь?

Я подумала.

— Нет. Уже нет.

— Почему?

— Потому что ты не причина. Ты последствие.

Её губы дрогнули.

— Но если ты пришла сюда искать у меня сочувствия, не нашла. Я тебя не спасу. И предупреждать тоже не буду. Ты сама выбрала взрослого женатого мужчину. Теперь взрослей внутри этого выбора.

Она вытерла слёзы.

— Ты очень сильная.

Я усмехнулась.

— Нет. Я просто уже сгорела. После пожара легко стоять рядом с искрами.

Когда я уходила, она тихо спросила мне в спину:

— Он правда был таким с тобой? Сначала?

Я остановилась.

И только через секунду ответила:

— Да. Поэтому ты и попалась.

Домой я вернулась другой.

Потому что теперь у меня в руках была не только боль.

У меня была его новая ложь.

И это оружие я собиралась использовать точно.