Разговор о Варе всё-таки случился.

И был хуже, чем я ожидала.

Мы встретились в кабинете школьного психолога, потому что так настояла свекровь. Людмила Дымова внезапно оказалась единственным взрослым человеком в этой проклятой конструкции, кроме Оксаны и Красова. Она сказала сухо: «Вы оба уже достаточно искалечили девочку своим геройством. Хоть раз сядьте и поговорите при свидетеле».

Я пришла раньше. Варя сидела рядом, молчаливая, с телефоном в руке. Георгий вошёл позже, и в комнате сразу стало тесно.

Он выглядел уставшим. Жёстче. Постаревшим. Но всё ещё красивым той дорогой мужской красотой, на которую женщины смотрят охотнее, чем следовало бы. И именно это бесило: даже теперь, после всей грязи, он оставался внешне почти безупречным. Как витрина, за которой гнило мясо.

Психолог — молодая женщина по фамилии Красова. Не Дмитрий, другая. Совпадение. Она начала мягко, с правильных слов о чувствах ребёнка и границах конфликта. Я слушала вполуха. Георгий тоже.

Потом заговорила Варя.

— Я не хочу выбирать, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы оба перестали делать вид, что я должна кого-то понять.

Я сжала ладони.

Она повернулась к Георгию:

— Пап, ты врёшь, что всё ради счастья. Если бы это было счастье, мне бы не было так мерзко.

Он побледнел.

— Варя…

— Нет. Ты послушай. Ты говоришь, что взрослые имеют право ошибаться. Но ты не ошибся. Ты долго врал. И маме, и мне. И теперь хочешь, чтобы я с этим жила нормально.

В комнате повисла такая тишина, что даже психолог перестала дышать слишком слышно.

Георгий провёл ладонью по лицу.

— Я не хотел причинить тебе боль.

— Причинил.

— Я всё равно твой отец.

— Да. Но ты больше не тот отец, которого я знала.

Эти слова ударили по нему почти физически. Я увидела, как он сжал челюсть, как напряглись пальцы на колене. А внутри меня, к моему собственному ужасу, шевельнулось что-то похожее на удовлетворение. Потому что наконец боль дошла и до него. Через то единственное, что он, возможно, ещё считал по-настоящему своим.

Потом Варя повернулась ко мне.

— А ты… не делай так, чтобы мне казалось, будто я должна тебя жалеть.

Я опешила.

— Что?

— Ты всё время смотришь так, будто сейчас расплачешься, но не хочешь при мне. Мне от этого ещё хуже.

Я сглотнула.

— Хорошо.

— Я хочу, чтобы вы оба разговаривали со мной честно. Но без грязи. Я не хочу знать, кто с кем спал. Я уже знаю достаточно.

Психолог тихо вмешалась:

— Это очень зрелая позиция, Варя.

Дочь поморщилась.

— Я не хочу быть зрелой. Я хочу, чтобы они были.

Георгий опустил голову.

После встречи он догнал меня в коридоре.

— Ты довольна? — спросил тихо.

— Чем?

— Она смотрит на меня как на чужого.

Я посмотрела ему в лицо.

— А ты на неё когда смотрел в последний раз по-настоящему? До того, как всё рухнуло?

Он резко выдохнул.

— Не надо превращать меня в чудовище.

— Я? Это делаешь не я.

— Ты хотя бы понимаешь, что добиваешься? Ты рушишь не только мой мир, но и её.

Я шагнула ближе.

— Нет, Георгий. Её мир разрушил тот, кто решил, что его счастье важнее правды.

— Мне тридцать девять, Юлиана. Я не хотел прожить остаток жизни в пустоте.

— Тогда надо было честно уйти. А не делать детей в двух постелях сразу.

Он дёрнулся. Как от удара.

Да.

Иногда одно точное слово било сильнее пощёчины.

— Ты стала жестокой, — сказал он.

Я долго смотрела на него.

— Нет. Я просто больше не защищаю тебя от последствий.

Он хотел ещё что-то сказать, но у него зазвонил телефон.

Он взглянул на экран и побледнел.

Я это заметила.

Слишком быстро он отвернул экран. Слишком резко отошёл. Слишком тихо ответил:

— Да? Что случилось?

И по интонации я поняла — это не Людмила.

Что-то во мне замерло.

Потом насторожилось.

И медленно расправило крылья.

Потому что впервые за всё это время я почувствовала: внутри его новой идеальной жизни тоже не всё идеально.