Арден первым нарушает тишину.

— Проверку проведём сейчас.

Мальчик вздрагивает от его голоса и выпускает ложку. Та падает в миску, каша брызгает на одеяло. Я накрываю его руку своей и жду, пока он снова посмотрит на меня.

— Через час, — отвечаю я Ардену. — Когда он уснёт и перестанет ждать, что вы заберёте его вместе с кроватью.

Арден смотрит на ребёнка. Тот сидит, прижавшись плечом к моему боку, и следит за дверью. Знак на предплечье мужчины по-прежнему тёмный, но жар понемногу спадает. Любой приказ сейчас только подтвердит мальчику, что большие мужчины всегда получают желаемое.

— Через час, — соглашается Арден.

Он выходит сам. У двери оставляет одного стражника и тихо предупреждает его не входить без моего разрешения. Я кормлю ребёнка ещё несколькими ложками, даю воду и меняю мокрое одеяло. Когда он ложится, то выбирает край койки, с которого виден выход. Я пододвигаю стул ближе и позволяю ему зажать в кулаке мой рукав.

Он засыпает почти сразу. Даже во сне не выпускает ткань.

Я должна радоваться, что он доверяет мне. Вместо этого считаю вдохи, проверяю лоб, прислушиваюсь к каждому шагу в коридоре. Когда за стеной двигают вторую койку, я вскакиваю так резко, что ребёнок просыпается.

— Это в соседней палате, — шепчу я ему, а потом повторяю то же самое себе. — Я здесь.

Через час приходят два лекаря. Полковой целитель Ардена и пожилой городской врач, которого я знаю много лет. Я настояла на независимой проверке, поэтому все образцы они готовят отдельно, разными инструментами. Арден стоит у окна. Он больше не требует начать немедленно, но я вижу, сколько усилий ему стоит неподвижность.

Сначала я показываю мальчику тонкую иглу и позволяю коснуться тупого конца.

— Возьмём одну каплю, — объясняю я. — Ты уже порезался. Я использую ту, что выступила возле повязки. Нового прокола не будет.

Он не отвечает, зато поднимает руку. Я промокаю кровь на две стеклянные пластинки. Затем прокалываю палец Ардену. Когда капли оказываются рядом, знак на его руке вспыхивает так резко, что полковой целитель отшатывается от стола.

— Ещё раз, — требует Арден.

— Вы отойдёте, — говорю я, заметив, как мальчик вжимается в подушку. — Проверять будете на второй пластине, но без приказов над его головой.

Арден отступает к окну. Городской врач добавляет прозрачный раствор, ждёт, пока кровь разделится, и медленно проводит стеклянной палочкой между образцами. Полковой делает то же самое на другом конце стола. Оба молчат дольше, чем требуется для обычной проверки.

Я чувствую, как ребёнок перебирает ткань моего рукава. Каждое движение крошечное, тёплое. Если сейчас кто-нибудь скажет, что мы ошиблись, я всё равно не позволю увезти его из лазарета. Эта мысль приходит раньше результата, и я пугаюсь собственной готовности спорить со всем городом ради мальчика, которого знаю одну ночь.

— Прямое родство, — наконец говорит городской врач. Он смотрит на Ардена и быстро поправляет очки. — Вероятнее всего, отец и сын. Я могу назвать точнее после повторения, но ошибка здесь почти исключена.

Полковой целитель разворачивает вторую пластину к свету.

— У меня тот же результат.

Арден закрывает глаза. Всего на секунду. Потом просит проверить меня.

Я протягиваю палец. На этот раз мальчик следит за моим лицом, забыв об игле. Городской врач берёт кровь, добавляет раствор. На стекле появляется знакомый осадок, который я видела при проверке матерей и младенцев после тяжёлых родов. Только никогда не думала, что однажды буду ждать собственного результата спустя пять лет после похорон.

— Мать, — произносит врач. — Близость полная. Сомнений нет.

Я слышу слова, но не могу сразу соединить их с ребёнком на койке. Смотрю на его брови, сведённые от настороженности. На пальцы, слишком длинные для маленькой ладони. Арден так же держал ложку — зажимал между указательным и средним, когда читал бумаги за завтраком и забывал о еде.

Мальчик касается моей проколотой руки. Разворачивает ладонью вверх, видит точку крови и прижимает к ней край собственного одеяла.

Я начинаю плакать без всхлипа. Слёзы падают на его пальцы, а он пугается, пытается отодвинуться. Мне приходится вытереть лицо и улыбнуться, хотя получается плохо.

— Ты ничего плохого не сделал. Это я… — Я замолкаю, потому что любое объяснение будет слишком большим для ребёнка. — Можно я тебя обниму?

Он долго изучает меня. Потом сам наклоняется и упирается лбом мне в плечо.

Я не сжимаю его. Кладу ладонь между худыми лопатками и чувствую каждый позвонок. Пять лет назад мне не позволили коснуться мёртвого сына. Сейчас живой ребёнок дышит возле моей шеи, пахнет лекарствами, мокрой тканью и кашей. Его кожа горячая от лихорадки.

Арден подходит на шаг.

Мальчик замечает движение и прячется за меня. Он обхватывает мою талию, выворачивая рукав, и смотрит на отца из-за моего локтя.

Арден останавливается. Он только что получил сына и тут же узнаёт, что право крови ничего не значит для самого ребёнка.

— Я не трону тебя, — говорит он мальчику. Голос хрипит, поэтому Арден прочищает горло и начинает снова: — Можно я останусь здесь?

Ребёнок не кивает. Просто не прячется глубже. Арден принимает и это разрешение, опускается на табурет у двери и убирает руки на колени.

Лекари собирают инструменты. Я заставляю обоих подписать результаты и забираю пластины в запирающийся шкаф. Лишь когда дверь за ними закрывается, Арден произносит:

— Его украли у нас обоих.

Я продолжаю поправлять на ребёнке рубаху. Если посмотреть на Ардена, можно забыть, что между тем днём и этой ночью прошло несколько месяцев, в которые он ещё был моим мужем.

— Сына — да, — отвечаю я. — Но бумаги о разводе никто не подменял. Подпись там была твоя.

Арден не ищет возражений. Он смотрит на мальчика, затем на старый шрам, показавшийся у меня над поясом, когда ребёнок обнял меня. Арден видел его ещё незажившим. Видел и всё равно однажды пришёл с бумагами.

— Моя, — говорит он после паузы. — Я подписал.

От признания не становится легче. Зато я больше не обязана отбиваться от рассказа о долге, матери и давлении рода. Я укладываю ребёнка, а Арден остаётся у двери, не прося ничего для себя.

К утру жар немного снижается. Я осматриваю зубы мальчика и нахожу тёмные полосы у дёсен. Такие остаются от горьких трав, если давать их месяцами. На запястьях под воспалением заметны несколько слоёв рубцов: браслеты снимали, потом надевали снова, каждый раз затягивая плотнее.

Я приношу четыре знакомых настоя и даю ему понюхать закрытые пузырьки. На первых двух он не реагирует. При запахе полыни отодвигается. Когда я открываю смесь с горьким корнем, он зажимает рот и показывает на оба запястья.

— Тебе давали это вместе с браслетами? — Я показываю чашку, затем металл в миске.

Мальчик несколько раз кивает. Потом прижимает ладони к груди и изображает, как его тошнит.

Арден встаёт так резко, что табурет скребёт по полу. Ребёнок пугается, и мужчина тут же поднимает табурет, отходит назад.

— Сколько времени нужно, чтобы остались такие следы? — спрашивает он у меня, не сводя глаз с рубцов.

Я провожу пальцем вдоль самой старой полосы. Кожа давно изменила цвет, рубец успел растянуться вместе с рукой.

— Годы. Его начали поить этими травами, когда он был совсем маленьким.

Ни пожар, ни случайное нападение, ни послевоенная путаница не могли объяснить эти запястья. Наш сын исчез в день рождения, а потом кто-то годами следил, чтобы его драконья кровь оставалась незаметной.

Его прятали почти с рождения.