Арден смотрит на ребёнка дольше, чем позволяет обычное любопытство. Потом мальчик замечает его и мгновенно прячется за дверным косяком. Одеяло тянется следом по полу.

Я загораживаю вход в палату.

— Наместник, — произношу ровно.

За пять лет я много раз представляла случайную встречу. Иногда говорила всё, чего не сказала в день развода, иногда проходила мимо. Ни разу между нами не стоял ребёнок, которого час назад пытались отравить.

Арден убирает перчатки за пояс. Его люди ждут в конце коридора, стараясь не смотреть в нашу сторону, но лазарет слишком тесен для личных сцен.

— Целительница Лиана. — Голос остался прежним: низким и слишком привычным для тела, которое давно научилось жить без него. — Мне доложили о нападении на караван и детях. Где возчик?

— Под охраной. Пузырёк и осколки у меня. Сначала я закончу осмотр.

Он уже собирается пройти мимо. Я не отступаю, и Арден вынужден остановиться так близко, что на меня тянет холодом от его мокрого мундира.

— Ребёнок находился в отдельном тайнике, — говорит он тише. — Из всех задержанных только его пытались убить. Я должен увидеть мальчика и выяснить, что он знает.

— Увидеть сможете. Допрашивать — нет.

Арден смотрит на дверь. Раньше такого взгляда хватало, чтобы в его доме слуги двигались быстрее, а я подбирала слова осторожнее. Сейчас за моей спиной ребёнок замирает, когда голос наместника становится громче.

— Лиана, границу пытались пересечь по подлинным бумагам, — Арден сдерживает раздражение. — Если караван ждали на той стороне, сообщники сейчас уходят.

— А если вы сейчас войдёте туда со всем своим ростом, оружием и приказным голосом, он снова полезет под кровать. Тогда вы потеряете больше времени. — Я открываю дверь ровно настолько, чтобы пройти самой. — Можете присутствовать. Останетесь у стены и заговорите только тогда, когда я разрешу.

Один из его офицеров шумно втягивает воздух. Арден медлит, подавляя привычное желание распорядиться и прекратить спор.

— Хорошо, — отвечает он наконец. — Здесь решаете вы.

Я не ожидала уступки. Пять лет назад он тоже умел слушать, пока чужие слова не оказались удобнее моей боли. Я пропускаю его внутрь, не позволяя одной уступке заслонить прошлое.

В палате Арден снимает перевязь с мечом и оставляет у двери. Мальчик сидит у изголовья, обеими руками держит чашку. Увидев мужчину, он разливает воду на одеяло и отползает к стене.

Арден останавливается. На его лице почти ничего не меняется, но он сам отступает на два шага и опускается на табурет у двери, чтобы не возвышаться над ребёнком.

— Я останусь здесь, — сообщает он мне, уже гораздо тише.

Мальчик всё равно следит за его руками. Арден кладёт ладони на колени, оставляя их на виду.

Я сажусь на край койки и показываю маленькие ножницы.

— Мне нужно снять второй браслет. Он впился в кожу. Смотри: я разрежу застёжку, браслет упадёт в миску, а потом промою руку. Если станет слишком больно, стукни по кровати.

Мальчик косится на закрытый ящик. Я пододвигаю его ещё дальше и ставлю рядом миску с чистой водой. Серебряная полоска тускло блестит под грязью. Замок забит, запястье опухло так сильно, что под металл уже не проходит кончик ткани.

— Кто их снял? — Арден задаёт вопрос мне, не ребёнку.

— Один браслет разрезали стражники. Второй оставили, боялись повредить руку. На коже серебряная пыль. Похоже, он носил их долго.

При слове «долго» Арден перестаёт смотреть на браслет и изучает лицо мальчика. Потом отводит глаза.

Я подкладываю под металл узкую пластинку. Мальчик терпит, вжав подбородок в грудь. Когда ножницы щёлкают, он дёргается и царапает ногтями воспалённую кожу.

— Стой. — Я перехватываю его руку мягко, не удерживая силой. — Уже всё. Посмотри.

Браслет падает в миску. Мальчик видит свободное запястье и несколько раз проводит по нему пальцем, будто проверяет. Одна ссадина раскрывается, на коже появляется кровь. Он пытается спрятать руку, но задевает чашку. Арден подхватывает миску раньше, чем та опрокидывается, и придвигает ко мне.

Кровавая капля с детского запястья падает ему на предплечье.

Арден резко ставит миску. Вода выплёскивается на простыню.

Под закатанным рукавом темнеет знак его рода. Тонкая вязь наливается золотисто-чёрным цветом, словно её только что выжгли на коже. Арден стискивает зубы и накрывает знак ладонью.

— Что случилось? — Я поднимаюсь, не выпуская руку ребёнка.

— Жар.

Ответ вырывается слишком быстро. Арден снимает ладонь. Кожа вокруг знака покраснела. Он смотрит на кровь мальчика, потом на него самого, и теперь в его внимании появляется испуг, который невозможно принять за военную настороженность.

— У боковых ветвей бывает такой отклик? — спрашиваю я.

— Бывает слабее. — Арден встаёт, но мальчик тут же прижимается ко мне. Он замечает это и остаётся возле табурета. — Иногда знак отвечает на близкую кровь. Двоюродный племянник, ребёнок кого-то из рода…

Последние слова звучат так, будто он убеждает себя. Я промываю ссадину и смотрю на линию детских бровей, на упрямый подбородок. Пять лет назад я искала эти черты на лице младенца, которого мне не позволили подержать после смерти. Потом запретила себе вспоминать.

— Нужны два независимых лекаря, — говорю я. — И повторная проверка крови.

Арден открывает дверь и зовёт офицера, но не покидает палату. Приказывает найти двух независимых лекарей, никому не сообщать о реакции знака и доставить браслеты с бумагами из каравана.

Мальчик слушает его голос, напряжённый до боли. Я касаюсь плеча Ардена и сразу убираю руку, едва он оборачивается.

— Ещё тише.

Он кивает, садится обратно и несколько минут молчит. Я заканчиваю повязку. Ребёнок вымотан, но не ложится, пока Арден остаётся в комнате.

— Можно отдать ему еду? — спрашивает Арден, обращаясь ко мне.

— Пока жидкую кашу. Медленно. Он прячет хлеб, так что миску лучше оставить и отойти.

Арден переводит взгляд на бугорок под детской рубахой. Мальчик немедленно накрывает его локтем, защищая спрятанную корку. Арден не пытается улыбнуться или заговорить с ним ласково. Встаёт, берёт с подноса миску и ставит на стул посередине между собой и койкой.

— Я не заберу, — произносит он и отходит к двери.

Ребёнок не прикасается к каше, пока Арден не отворачивается. Только тогда тянется к миске. Ест пальцами, торопливо, обжигаясь. Я даю ему ложку и придерживаю чашку с водой.

Арден осматривает потемневший знак ещё раз. Кожа вокруг него остаётся горячей, хотя кровь ребёнка уже смыта. Он велит привести двух независимых лекарей и подготовить всё для проверки родства, но проводить её сейчас, посреди ночи и при мальчике, я запрещаю. Сначала ребёнок должен получить воду, еду и хотя бы час покоя.

Арден принимает и это. Он подходит ближе, оставляя между собой и койкой свободное пространство.

— Сколько ему лет? — спрашивает он.

Я оглядываю худые руки, рост, сменившиеся передние зубы. Точный возраст назвать трудно, но разница не составит годы.

— Около пяти. Возможно, пять исполнилось недавно.

Арден опускает голову. Под воротом дёргается жилка. Я помню другую ночь: он держит завёрнутое в белое тело, не позволяет мне подняться с залитой кровью постели и повторяет, что наш сын больше не дышит. Помню дату, хотя пять лет старалась не считать.

Я называю день, в который мы потеряли ребёнка. Затем смотрю на пальцы мальчика, сжимающие ложку, и поправляю возраст на несколько недель в обе стороны.

В палате становится слышно, как капли стекают с подоконника в медный таз. Арден упирается ладонью в стол. Знак на его предплечье всё ещё горит.

Возраст найденного мальчика совпадает почти день в день с возрастом сына, которого мы похоронили пять лет назад.