— Держите его! Он сейчас захлебнётся!

Дверь лазарета ударяется о стену, и двое мокрых стражников втаскивают носилки. На них мечется ребёнок. Мальчик судорожно ловит ртом воздух, а его пятки стучат по деревянной раме. Вместе со стражниками в палату врываются холод, грязь и запах вспотевшей лошади.

Я смахиваю со стола приготовленные для ночного обхода бинты.

— Сюда. Агна, лампу ближе и тёплую воду. Вы отпустите ему грудь, вы перекройте дверь. Быстро!

Стражник разжимает руки, но мальчик уже обмякает. Я приподнимаю его подбородок, очищаю рот от вязкой слюны и поворачиваю голову набок. Кожа обжигает пальцы. Дыхание частое, поверхностное, губы сухие и растрескавшиеся. Под мокрой рубахой выпирают рёбра.

— Где вы его нашли? — спрашиваю я, пока Агна подкладывает под голову свёрнутое полотенце.

Старший стражник стягивает промокший шлем. По щеке тянется свежая царапина.

— В фургоне. Караван перехватили у повреждённого моста. Там дети, госпожа целительница. В двух повозках, как мешки сложены. Этого заперли отдельно, под двойным дном.

Мальчик снова давится воздухом. Я придерживаю его и медленно считаю вдохи. Судорога отпускает. Он открывает глаза — мутные от жара, огромные на исхудавшем лице — и сразу ищет дверь.

— Ты в лазарете, — говорю тихо. — Здесь тебя не повезут дальше. Я Лиана. Сейчас дам тебе воды, но сначала только смочу губы.

Не знаю, понимает ли он. Мальчик не отвечает, зато следит за каждой моей рукой. Я беру чистую ткань, окунаю в воду и показываю ему. Лишь потом касаюсь нижней губы. Он вздрагивает, однако не отстраняется.

За дверью уже слышны голоса, топот и плач. Агна замечает, как я смотрю в коридор, и сама направляет двух помощниц к следующим детям.

— Этого бери на себя, — бросает она мне. — Остальных разложим по малой палате. Если понадобится ещё пара рук, позову.

Я киваю. Мальчик пытается сесть, но сил хватает лишь на то, чтобы приподнять плечи. Его рубаха сползает, и я вижу запястья. Вокруг обоих тянутся широкие воспалённые полосы, местами кожа содрана до крови. Следы старые, поверх них появились новые ссадины.

— На нём были браслеты? — Я поворачиваюсь к стражнику.

Тот хмурится, вспоминая.

— Серебряные. Сняли в фургоне, когда он начал трястись. У возчика спросили, зачем. Говорит, лечебные.

— И вы ему поверили? — Я поднимаю с пола пустую чашку.

Стражник вытирает ладонью воду с подбородка и устало морщится.

— Мы караван брали в темноте, когда мост чуть не пошёл вместе с людьми. Браслеты у командира.

Я снова занимаюсь ребёнком. Вливаю в чашку несколько ложек воды, добавляю щепоть соли и каплю сладкого настоя. Ему сейчас нельзя пить жадно, как бы ни просил организм. Подношу чашку ближе, и мальчик вдруг замечает открытый лекарский ящик у стены.

Он шарахается так резко, что сносит локтем миску. Вода летит на пол. Мальчик скатывается с койки, запутывается в одеяле и, прежде чем я успеваю подхватить его, забивается под соседнюю кровать.

— Тихо, маленький, — Агна опускается на колено, но я удерживаю её за плечо.

Под койкой темно. Ребёнок вжимается спиной в стену и прикрывает рот обеими руками, словно больше всего боится издать звук. Я чувствую запах раскрытых пузырьков: полынь, медуница, горький корень. Обычная для лазарета смесь. Мальчик узнал её ещё до того, как увидел бутылочки.

— Все отойдите, — прошу я.

Агна выталкивает стражника в коридор. Я закрываю ящик, отодвигаю его к стене и сажусь на холодный пол в нескольких шагах от кровати. Камень промачивает юбку водой из разбитой миски.

— Я не полезу за тобой, — говорю в темноту. — И пить из тех пузырьков не заставлю. Вот чашка. Я поставлю её здесь.

Наливаю новую порцию и оставляю на полу, достаточно далеко от себя. Потом кладу рядом кусок мягкого хлеба. Мальчик не шевелится, только его дыхание постепенно становится тише.

Снаружи дождь барабанит по ставням. Кто-то в малой палате кричит, Агна требует принести ещё два таза. Я должна быть там. Вместо этого сижу на мокром полу рядом с ребёнком, который уже научился: запах лекарства означает боль.

— Когда-то я тоже боялась лекарей, — произношу я. — Один говорил, что всё делает ради моего блага. Я ему не поверила. Тебе тоже пока не обязательно.

Из-под кровати показывается грязная ладонь. Мальчик быстро хватает хлеб и снова прячется. Он откусывает крошечный кусок, долго держит за щекой, а оставшееся засовывает под рубаху.

Я делаю вид, что не замечаю. Беру вторую корку и кладу рядом с первой.

Проходит ещё несколько минут. Наконец он выползает сам. Движется боком, не выпуская меня из поля зрения. До чашки добирается на четвереньках, нюхает воду и только потом пьёт. Я не касаюсь его, пока он сам не садится у ножки кровати.

— Можно я посмотрю твою руку? — спрашиваю и показываю на собственное запястье. — Только посмотрю. Будет больно — уберёшь.

Мальчик прячет руку за спину. Я жду. Из коридора доносится приказ освободить ещё одну палату, кто-то пробегает мимо двери. Ребёнок смотрит туда, потом на закрытый лекарский ящик и очень медленно протягивает мне левую руку.

На коже осталась серебряная пыль. Я промываю рану, каждый раз заранее показывая ткань. Когда он дёргается, останавливаюсь. Когда кивает — продолжаю. Так мы добираемся до повязки. К этому времени плечи у него опускаются, дыхание выравнивается.

— Как тебя зовут?

Он молчит. Я указываю на себя.

— Ли-а-на.

Ребёнок смотрит на мои губы, но звука не издаёт. Я больше не настаиваю. Поднимаюсь с пола и помогаю ему вернуться на койку. Едва я собираюсь отойти за чистой рубахой, он хватает край моего рукава.

Хватка слабая. Отцепиться можно одним движением. Я остаюсь.

— Хорошо. Никуда не иду.

Он закрывает глаза, продолжая держать ткань. Я проверяю пульс, прикладываю прохладную салфетку ко лбу и успеваю подумать, что теперь хотя бы сумею позвать Агну, когда дверь распахивается снова.

На пороге появляется тот самый возчик. Лицо залито кровью, верёвка болтается на одном запястье. Позади кто-то орёт, чтобы его остановили, но мужчина уже не пытается бежать к выходу.

Он бросается к койке.

В руке зажат тёмный пузырёк.

Я успеваю схватить металлический лоток. Возчик срывает пробку зубами, наваливается на ребёнка и подносит горлышко к его рту. Мальчик просыпается без крика — только выпускает мой рукав и закрывает голову руками.

Я бью мужчину по кисти. Пузырёк отлетает, ударяется о ножку стола и разбивается. Резкий миндальный запах поднимается от камней. Возчик разворачивается ко мне, и я второй раз ударяю лотком, теперь в лицо.

Стражники вваливаются в палату и сбивают его с ног. Мужчина плюётся кровью и пытается дотянуться до осколков.

— Вы должны были его убить? — Я заслоняю койку собой, всё ещё сжимая погнутый лоток. — Если караван остановят, вы должны были заставить его замолчать?

Возчик перестаёт вырываться. Он смотрит мимо меня, туда, где мальчик опять вцепился в мою одежду.

— Вы не знаете, кого оставляете в живых, — хрипит он.

Стражник дёргает его на ноги. Я не даю увести сразу: заставляю собрать осколки и пропитанную жидкостью ткань в отдельную миску. Запах достаточно знакомый, чтобы понять назначение смеси, но мне нужны остатки.

Только когда дверь за возчиком закрывается, я замечаю, что дрожу. Мальчик смотрит на вмятину в лотке. Я ставлю его на стол и вытираю ладони о фартук.

— Всё. Он ушёл. Теперь я сменю тебе рубаху, а стражник останется снаружи.

Во дворе раздаются ржание, короткие команды и тяжёлый стук копыт. Новая группа всадников въезжает под навес. Старший стражник заглядывает в палату, уже застёгивая мокрый ворот.

— Наместник прибыл. Лично. Госпожа Лиана, он потребует доклад.

— Получит, когда я закончу, — отвечаю я, поправляя одеяло.

Мужчина мнётся. Я поправляю одеяло, прошу Агну сесть рядом и только после этого осторожно высвобождаю рукав из детских пальцев.

В коридоре пахнет мокрой кожей и принесённым с улицы холодом. У дальней двери военные снимают плащи, передают оружие и расходятся, освобождая проход. Один мужчина остаётся посреди коридора. Высокий, широкоплечий, с собранными на затылке тёмными волосами. Он стягивает мокрые перчатки — тем самым движением, которое я помню слишком хорошо.

Прошло пять лет, а Арден узнаёт меня сразу.

Я тоже не спрашиваю, кто передо мной.

Он замирает с одной перчаткой в руке. На его виске прибавилось седины, на щеке остался тонкий свежий шрам, которого раньше не было. Я успеваю увидеть всё это прежде, чем из палаты за моей спиной доносится шорох.

Мальчик выглядывает в коридор, прижимая к груди край одеяла.

Арден медленно переводит взгляд с меня на него.