На следующий день служанка Марисы приходит в лечебную кладовую с разбитым пузырьком. На подоле у неё тёмное пятно, от ткани пахнет терпкой травой.

— Госпожа уронила лекарство, — объясняет девушка. — Лекарь Феликс ушёл к ней, а запасной флакон треснул в сундуке. Можно оставить коробку здесь, пока не освободят другую комнату? У вас прохладнее.

Я разрешаю. В общую кладовую приносят лекарства всех постояльцев лазарета, и отказ только заставил бы девушку искать другое место. Сама я не заходила в комнаты Марисы и не рылась в её вещах. Теперь коробка открывается при мне, чтобы мы проверили, какие сосуды уцелели.

Служанка достаёт свёртки по одному. Средство от тошноты, успокаивающий настой, мазь для растянутой спины. Всё похоже на обычные назначения при тяжёлой беременности, пока я не беру узкий коричневый флакон.

На дне коробки лежит список приёма. Верхнюю половину листа переписали недавно: там травы от тошноты и отёков. Нижняя часть старше, чернила успели выцвести, а назначения совсем другие. Я не вынимаю лист сразу. Прошу служанку самой назвать, какой пузырёк куда поставить, и замечаю: возле трёх коричневых флаконов она путается, хотя остальные знает по цвету.

— Это госпожа пьёт утром или вечером?

— Не знаю, — девушка вытирает коробку и начинает торопиться. — Господин Феликс сам отмеряет.

На этикетке стоит его знак и дата. Я открываю пробку. Запах горький, с сухой сладостью особой травы. Такой настой дают после поздней потери ребёнка: он уменьшает кровотечение и помогает остановить молоко. Беременной женщине его не назначают.

В коробке есть ещё два средства того же периода — для восстановления после сильной кровопотери и воспаления. Даты совпадают. Примерно пять недель назад Мариса потеряла ребёнка.

Первое средство останавливает молоко, второе помогает матке сократиться после родов или поздней потери, третье дают после многодневного кровотечения. Феликс выписал их в один день и продолжал отмечать приём почти две недели.

Сверху он приклеил новые этикетки. На просвет под словом «тошнота» проступает старое сокращение, которым целители обозначают послеродовую кровопотерю. Маскировали и живот Марисы, и лекарства: содержимое сундука должно было выглядеть как поддержка беременности.

— Ваша госпожа болела в прошлом месяце? — спрашиваю я, заворачивая флакон обратно.

— Беременность трудная. Она почти не выходит.

— Я спросила о другом, — повторяю я и придерживаю крышку коробки.

Девушка прикусывает губу. Пять недель назад весь женский этаж закрыли, бельё выносил только Феликс, а Мариса несколько дней никого не принимала. Слугам сказали, что удалось остановить преждевременные роды. После этого госпожа стала носить ещё более свободные платья и никому, кроме своего лекаря, не позволяла касаться живота.

— Ребёнка вы слышали? — спрашиваю я.

Служанка вскидывает голову. Ей явно запретили даже думать об этом вслух.

— Госпожа была беременна. Все видели.

— Я спрашиваю о той ночи, — уточняю я. — Был детский крик? Повитуха? Куда вынесли бельё?

Она мнёт край передника. Крика не было. Повитуху привёз Феликс в закрытой карете и увёз до рассвета. Два свёртка белья лекарь сжёг сам во дворе, не подпустив слуг. Мариса после этого неделю лежала, потом объявила, что опасность миновала.

— Я ничего не знаю, — повторяет служанка. — Пожалуйста, не говорите, что это от меня.

Я обещаю не называть её без необходимости. Имя девушки может подождать; сейчас важны лекарства, которые невозможно объяснить продолжающейся беременностью.

Проверяю даты ещё раз. Последняя беременность Марисы действительно дошла далеко: при такой потере тело не возвращается к обычному состоянию за несколько дней. Свободные тяжёлые платья скрывают фигуру, накладка может создать нужную форму, а Феликс не подпускает других целителей.

Вспоминаю приезд. Мариса положила руку на живот, когда разговор стал неудобным. Ни разу не позволила мне приблизиться. На предложение независимого осмотра ответила отказом.

Её походка тоже была странной. Не осторожной из-за тяжести позднего срока: Мариса двигалась свободно, пока не замечала чужого взгляда, и только тогда придерживала поясницу. На ступенях кареты Арден поддержал её раньше, чем она успела изобразить слабость. Я приняла привычное движение за доказательство беременности, потому что не искала обмана.

Теперь я осторожно надавливаю пальцем на ткань, пропитанную разбитым лекарством. Запах совпадает с настоем из коричневых флаконов. Это средство она принимает до сих пор, спустя пять недель, значит, восстановление ещё не закончилось.

Она больше не беременна.

Я запираю коробку отдельно и ставлю возле двери стражника. Служанку прошу остаться в кладовой под предлогом описи. Если она вернётся раньше меня, Феликс поймёт, что я нашла.

Арден находится в служебном крыле, где Орен проверяет списки людей Марисы. Я иду к нему через главный коридор. Лео остаётся с Агной за двумя постами охраны; перед выходом я показываю сыну, куда направляюсь, и обещаю вернуться до конца его чашки.

Он поднимает деревянного коня и вопросительно показывает на дверь.

— Конь остаётся с тобой. Я иду одна и вернусь сюда.

Лео всё же несёт игрушку к порогу и ставит так, чтобы она смотрела вслед. За последние дни он придумал собственный способ отмечать уходящих. Я касаюсь лошадиной спины и выхожу, только когда сын кивает.

Не успеваю дойти до лестницы.

Из служебного крыла доносится сухой треск. Дверь прачечной распахивается, наружу вываливается женщина с обгоревшим рукавом. За ней по занавеси уже бежит огонь. Первый стражник, не разобравшись, дёргает оконную створку. Пламя пригибается от притока воздуха и тянется к потолочным балкам.

— Закрой! — Я отталкиваю створку обратно и хватаю с полки шерстяное одеяло. — Намочите такое же. Воду лить снизу, не мне на спину!

Кто-то всё равно выплёскивает половину ведра мимо. Под ногами становится скользко. Мы с прачкой наваливаем мокрую шерсть на занавесь, и в ту же секунду у дальней стены вспыхивает корзина с бельём. Между двумя очагами несколько шагов голого камня.

— Там масло! — кашляет прачка.

Молодой помощник выдёргивает из корзины тряпичный ком, бросает на пол и едва не поджигает себе сапог. Я накрываю тряпку краем одеяла. Пока мы топчем её, у караульной звякает упавшее ведро. Один из мужчин медленно съезжает по стене, второй садится на ступеньку и никак не может попасть рукой в пряжку ворота.

Служанка подносит первому чашку. Я выбиваю воду раньше, чем он захлёбывается, и вместе с помощником тащу стражника к наружной двери. На свежем воздухе он не начинает кашлять, только обмякает тяжелее. Кожа у него липкая, пульс медленный. Значит, слабость появилась до пожара.

— Их тоже надышало? — спрашивает помощница.

Я подбегаю к ближайшему. На его одежде почти нет дыма, зато зрачки сужены, речь вязкая. Другой стражник из той же комнаты уже лежит у стены.

Из караульной тянет сладковатым запахом. В каждой жаровне тлеют сухие листья сонной травы. Их бросили туда заранее, смешав с обычным углём. Пока двери были закрыты, люди вдыхали дым и слабели, не замечая причины.

Я оборачиваю руку мокрой тканью и вытаскиваю одну жаровню в коридор. Под верхним слоем угля лежат одинаковые мешочки, прошитые серой нитью. Кто-то разложил их во все три жаровни до смены караула. Трава начала тлеть постепенно, поэтому стражники успели списать сонливость на ночное дежурство.

— Кто растапливал? — спрашиваю у ещё стоящего на ногах караульного.

Он пытается вспомнить. Уголь принесли вместе с обычной утренней поставкой, мешки стояли во дворе без охраны, пока всех отвлекли на разгрузку лекарств. Подготовка началась задолго до первого огня.

Арден появляется из бокового коридора, прижимая к лицу мокрую ткань. Я хватаю его за рукав.

— Мариса потеряла ребёнка пять недель назад. Лекарства у меня в кладовой. Она скрывает потерю.

Он успевает только посмотреть в сторону её комнат. Там уже кричат, что госпоже стало плохо. С другой стороны огонь перекидывается на деревянную перегородку, отрезая короткий путь к палате Лео.

— Орен! — Арден перекрывает шум. — К ребёнку через двор. Двоих со мной, остальных к огню.

Командир бежит к наружной двери. Я бросаю мокрую ткань, но Арден удерживает меня за плечо: коридор впереди уже заполнен чёрным дымом. До Лео десять шагов по прямой и целое крыло в обход.

Из комнат Марисы выносят медицинский сундук. Самой Марисы в коридоре не видно. Феликс кричит, что она задыхается, и требует карету у бокового выхода.

Пожар и сонная трава в караульной начались одновременно.

Это готовили заранее.