— Где старые счета Марисы? — Арден не отводит взгляда от матери.

Эстель медленно опускает руки.

— После свадьбы её личными средствами распоряжался отдельный казначей. До свадьбы книги хранились у Веймаров.

— Ты готовила этот брак, — напоминает Арден. — У тебя должны быть копии.

Эстель понимает, что отрицание только потратит время. В семейном доме осталась книга расходов, которую присылали вместе с брачными бумагами. Арден велит гонцу ехать за ней и вручает приказ с личной печатью. Матери он запрещает покидать лазарет до окончания допроса.

— Ты держишь меня под стражей? — спрашивает она.

— Я пять лет считал сына мёртвым из-за тебя. Пока считай, что просто жду ответов.

Я выхожу прежде, чем разговор станет чужим семейным судом. Лео доел яблоко и теперь сидит на койке, катая деревянного коня по складке одеяла. Когда видит меня, касается моей руки и тихо выдыхает знакомое «ма». Второй слог не получается, но мне хватает.

— Я здесь.

День проходит в ожидании книги. Я лечу детей из каравана, проверяю жар у Лео и заставляю себя не заглядывать к Марисе. После признания Эстель хочется спросить её прямо: что именно она знала? Почему интересовалась живым ребёнком? Но один вопрос предупредит раньше, чем мы соберём доказательства.

Книгу привозят вечером. Кожаный переплёт потрескался, записи сделаны рукой казначея Веймаров. Орен уже сверил печати на дороге. За несколько дней до вывоза Лео Мариса оплачивала обычные расходы: ткань, подарки, пожертвование храму. Через три дня после передачи младенца Вальту появляется крупная сумма без назначения.

Получатель — лекарь Грегор Вальт.

Орен кладёт рядом две обычные квитанции того же казначея. На них есть цель платежа, подпись Марисы и отметка получателя. У перевода Вальту подпись спрятана за формулировкой «по личному распоряжению», зато номер совпадает с реестром её писем. Деньги вышли именно из приданого Марисы, а не из общего фонда семьи.

— Кто разрешил платёж? — спрашиваю я.

Эстель смотрит на подпись.

— Управляющий её личным приданым. Без письменной записки Марисы он бы не выдал столько.

Самой записки нет. В графе причины стоит только «частная услуга». По книге невозможно доказать, за что платила Мариса: за молчание, за лечение или за совсем другое дело. Но дата появляется через несколько дней после того, как мальчика забрали у кормилицы.

— Она уже знала, что Лео жив, — говорит Арден. — И сразу заплатила человеку, к которому его увезли.

— Это подозрение, — напоминаю я. — Не ответ.

Он закрывает книгу, сдерживая желание немедленно идти к жене. Однажды Арден уже позволил чужим словам принять решение за него. Теперь проверяет даже тогда, когда сомнение причиняет больше.

Из палаты зовёт Агна. Лео сидит за столом с угольком в руке. На бумаге нарисован прямоугольник с четырьмя ножками — стол. Рядом маленькая фигура и большая рука в перчатке. Мальчик увидел книгу счетов, услышал имя Марисы и начал рисовать сам.

Я сажусь напротив.

— Это место, где ты жил?

Лео кивает. Рисует на столе чашку, потом кладёт левую руку поверх бумаги. Правой обводит её несколько раз. После этого показывает, как ему закатывали рукав и затягивали что-то выше локтя.

— Перед тем как брали кровь?

Он касается точек на сгибе и рисует рядом маленькую бутылочку. Затем ещё одну. И третью.

Я осматриваю руку при дневном свете. Самый свежий прокол почти зажил, рядом желтеют следы от тугой повязки. Для обычной проверки родства хватило бы нескольких капель. Здесь иглу вводили неоднократно и брали столько, что приходилось перевязывать локоть.

По оттенку синяков видно: кровь брали в разные дни, не за один раз. После каждого прокола Лео не успевал восстановиться. Отсюда часть его слабости, бледность и тошнота в дороге. Я измеряю ему пульс, прошу показать, кружилась ли голова после стола. Он закрывает глаза и качает деревянного коня, изображая, как шатался пол.

— Тебя кормили после? — спрашиваю я, пододвигая рисунок хлеба.

Лео берёт лист и прячет под столом. Еду он получал не всегда. Кто-то сознательно делал заборы тяжелее, чем они должны быть для ребёнка.

— Мариса была рядом? — Я показываю белую перчатку на рисунке, потом на стол.

Лео ставит фигурку женщины возле его стула. Она не держит иглу. Просто стоит и смотрит, пока другой человек работает с рукой. Потом мальчик рисует под столом несколько коротких линий и прячет туда деревянного коня.

— Ты пытался спрятаться?

Он кивает. Когда я спрашиваю, сколько раз брали кровь после её приезда, Лео выкладывает на стол четыре ореха. Может ошибиться на один или два, но ясно главное: визит не закончился осмотром.

— Почему столько? — Арден говорит за моей спиной. Он вошёл тихо, но Лео всё равно напрягается.

Я беру сына за руку и показываю бледные места проколов.

— Не для лечения. После таких заборов ребёнку с его весом становится хуже. Им нужен был запас.

Арден присаживается возле стола. Деревянный конь лежит рядом с рисунком. Лео накрывает игрушку ладонью, однако не убирает.

— Что можно сделать с кровью дракона? — спрашиваю я.

— Лекари добавляют несколько капель в родственные проверки, иногда в мази для заживления, — отвечает Арден. — Но столько не требуется нигде.

Ответа пока нет. Есть только ребёнок, которого держали живым и регулярно ослабляли кровопусканием.

Я забираю рисунки и складываю вместе с медицинской картой. Лео не хочет отдавать лист со столом, пока я не обещаю вернуть. Тогда сам проводит на углу маленькую черту — отмечает свою вещь. Взрослые пять лет распоряжались его именем, кровью и телом; теперь даже бумагу я беру только с разрешения.

В коридоре появляются слуги Марисы с сундуками. Они несут их к выходу, стараясь не шуметь. Я выхожу следом и нахожу её возле кареты. На женщине дорожный плащ, лицо скрывает лёгкая вуаль.

— Вы уезжаете? — спрашиваю я.

Мариса вздрагивает, но быстро возвращает спокойствие.

— Мне стало хуже. Феликс считает, что дорога в столицу сейчас безопаснее, чем ожидание здесь без моих лекарей.

Её личный врач, тот самый Феликс, поправляет ремни на медицинском сундуке и не смотрит мне в лицо. Арден подходит к жене. Мариса сразу протягивает ему руку, будто ожидает прежней помощи у подножки.

— Ты останешься, — говорит он.

— На каком основании? Я беременна и плохо себя чувствую.

— Пока только на основании моей просьбы, — отвечает Арден, не повышая голоса. — Прямых доказательств против тебя нет. Но после сегодняшнего разговора я не позволю исчезнуть вместе с людьми, которые могут подтвердить твои поездки.

Мариса снимает вуаль. В её глазах появляются слёзы — сдержанные, злые.

— Значит, слова твоей бывшей жены и больного ребёнка для тебя важнее моего здоровья?

— Тебя осмотрит независимая целительница, — Арден отодвигает от неё дорожный плащ.

— Нет. Меня осматривает Феликс. Только он знает течение беременности.

Она возвращается в дом сама, отказавшись от руки Ардена. Сундуки разворачивают следом. Орен ставит людей у кареты и у комнаты Марисы. Арден не может арестовать беременную жену по старой платёжной записи и детскому рисунку. Поэтому оставляет ей свободу внутри здания — и приказ наблюдать за каждым выходом.

Лео всё ещё нужен им живым. Пока мы не узнаем зачем, даже закрытая дверь не делает его безопасным.