Квитанции ведут к складу, складские книги — к загородному поместью лекаря Грегора Вальта. Его имя уже стоит на нескольких старых накладных, но только смотритель склада соглашается объяснить, куда уходили травы.

— В частную лечебницу, — говорит он, вытирая ладони о фартук. — Для детей из хороших семей. Закрылась года три назад.

Арден отправляет отряд сразу. Я собираю сумку следом.

— Ты останешься с Лео, — произносит он, увидев, как я складываю бинты и два средства от жара.

— В книгах могут быть медицинские записи. Орен не отличит след от подавляющей травы от обычного назначения.

— Справлюсь, — отзывается командир от двери, но без особой уверенности.

Я смотрю на сына. После бессонной ночи он опять уснул, прижав к груди мою накидку. Агна сидит рядом, на столе стоят приготовленные мной чашки с лекарствами. У каждого пузырька новая метка, а за дверью дежурят люди, которых Орен знает много лет.

Уехать на несколько часов правильно. Тело всё равно сопротивляется: я трижды проверяю сумку Лео, объясняю Агне дозы, потом повторяю то, что она знает лучше меня.

— Если он проснётся и меня не будет…

— Скажу, куда ты поехала и когда вернёшься, — перебивает Агна. — Не «скоро». Назову время. Ты сама учила.

Я оставляю Лео короткую записку с рисунком солнца над крышей: вернусь до заката. Он не умеет читать, но Агна покажет рисунок и повторит обещание. Арден ждёт в коридоре, не торопит.

До поместья едем меньше двух часов. Ливень закончился, зато колёса вязнут в размытой дороге. За городом желтеют первые листья, вода стоит в канавах. Я держу сумку на коленях и каждый раз, когда карета замедляется, представляю Лео проснувшимся у пустой двери.

— Агна не позволит никому войти, — говорит Арден.

— Я знаю.

— Орен оставил лучших людей, — напоминает Арден, задерживаясь у двери.

— Знаю.

Он понимает, что перечисление мер не помогает, и больше не продолжает. Просто открывает дверцу на каждой остановке, сам проверяет, почему мы встали, и возвращается, когда обещал. Возможно, делает это для меня. Возможно, уже учится для сына.

Лечебница Вальта оказывается обычным старым поместьем за низкой каменной оградой. Штукатурка осыпалась, половина окон заколочена. Во дворе сохнут простыни смотрителя, возле крыльца валяется детская деревянная ложка. Никаких тайных ворот и вооружённой стражи.

На дверях палат сохранились номера. В первой стену испещрили зарубки разной высоты, во второй возле окна прибит крючок слишком низко для взрослой одежды. Я поднимаю с пола выцветшую ленту. Такие завязывают на рубахах, чтобы дети не путали вещи. Здание закрыто, но в нём действительно жили десятки маленьких пациентов, а не существовали только строки в складских книгах.

Пожилой смотритель уверяет, что здание пустует три года. Орен предъявляет распоряжение наместника, и мужчина отдаёт ключи. Внутри пахнет пылью, мышами и старым мылом. Палаты освобождены, кровати проданы, на стенах остались светлые прямоугольники от снятых полок.

— Книги где? — спрашиваю я.

Смотритель сначала пожимает плечами. Когда Арден велит опечатать его комнату до конца обыска, вспоминает про сухой подвал. Там действительно стоят ящики. Часть книг отсырела, несколько связок явно унесли недавно: на пыльном полу видны чистые полосы.

Мы работаем прямо на перевёрнутых ящиках. Орен проверяет счета и имена поставщиков, Арден — подписи тех, кто привозил детей. Я беру истории лечения.

Сначала записи кажутся обычными. Жар, кашель, плохой аппетит, смена повязок. Потом повторяется одно и то же: ребёнку дают горький настой, через несколько дней вносят «снижение активности», «слабый знак», «удобен для перевозки». Лекарь подбирал дозы так, чтобы дети не умирали, но не могли сопротивляться и выдавать происхождение.

В одном журнале между страницами остаётся лист с детским рисунком: дом, дерево и три человека, у самого маленького вместо рук две длинные линии. Я кладу рисунок отдельно от улик, хотя он ничего не доказывает. Выбросить его обратно в ящик не могу.

Имена почти везде вымышленные. «Мальчик А., слабые лёгкие», «девочка из северной семьи, припадки», «ребёнок без фамилии». Родителей заменяют доверенные лица. Болезни описаны подробно, потому что лекарства нужно было рассчитывать по весу, но откуда взялся ребёнок, нигде не указано.

Я сопоставляю две записи с детьми из каравана. У Эдны совпадают ожог на плече и неправильно сросшийся мизинец. В книге она названа «девочкой Л.», поступившей после пожара. Семилетнего мальчика с воспалением лёгких записали под другой фамилией и оставили в лечебнице уже после того, как температура нормализовалась. Вальт менял имена, но не мог убрать медицинские приметы — иначе сам запутался бы в пациентах.

— Если эти книги дойдут до семей, они смогут узнать детей, — говорю я. — По шрамам, старым переломам, болезням.

Арден поручает Орену пронумеровать каждую книгу и поставить людей у подвала. Ничего не выносят без двух подписей. После убийства Тевена даже старый лист нельзя оставлять на доверии одному человеку.

В нескольких книгах я нахожу те же дозы горького корня, что на бирке Лео. Детям давали его месяцами. У одного мальчика после увеличения дозы началась рвота, и запись обрывается. У девочки постоянно воспалялась кожа под серебряными пластинами.

— Здесь держали драконьих детей, — говорю я Ардену. — Подавляли признаки рода и записывали осложнения как обычную болезнь.

Он читает страницу, потом закрывает книгу слишком осторожно.

— Вальта найти живым. Всем передать отдельно.

Орен отправляет гонца. Сам остаётся, потому что из подвала есть второй выход в сад, а смотритель слишком часто поглядывает в ту сторону. За дверью находят сгоревшие бумаги и лопату с влажной землёй. Кто-то пытался уничтожить часть архива после перехвата каравана, но ливни залили яму.

Я выхожу в сад вместе с Арденом. В земле лежат обугленные края журналов. Мы собираем их на холст, не касаясь голыми руками. На одном куске уцелел месяц рождения Лео, на другом — фамилия лекаря Вальта. Смотритель уверяет, что жёг старую плесень, но Орен находит в его комнате новый кошель с серебром. Мужчину задерживают для допроса. Он не знает содержания книг; ему заплатили лишь за то, чтобы убрать несколько связок до приезда наместника.

Снова человек, который согласился на маленькую грязь и старательно не задавал вопросов. Я возвращаюсь в подвал, пока Арден выясняет, кто принёс деньги. Ответа нет: платил незнакомый всадник.

Я возвращаюсь к книгам. Нужный год лежит в дальнем ящике. Пятый день месяца, когда родился наш сын. Запись о поступлении одного ребёнка.

«Мальчик, пять дней. Драконья кровь проявляется слабо. Фамилии нет. Вес недостаточный. Кормление каждые два часа».

Я читаю строчку несколько раз. Возраст совпадает, но таких младенцев могло быть больше. На следующей странице перечислены приметы: тёмный пушок на голове, родинка возле правого уха, полукруглый рубец под левой ключицей.

У Лео есть этот рубец. Я заметила его в первую ночь, когда меняла мокрую рубаху: бледная дуга длиной с ноготь, слишком ровная для случайной царапины. Когда-то акушер прижёг там воспалившуюся кожу, и Арден ругался, что отметина останется навсегда.

— Это он, — говорю я.

Арден подходит. Я показываю дату, возраст и строку о рубце. Он опирается ладонями на ящик и читает сам, не доверяя чужому голосу.

Ни Веймар, ни Мариса здесь не названы. Указан только человек, который привёз младенца: управляющий семейного дома. Подпись размазана, зато рядом стоит номер документа о передаче.

Я перелистываю журнал приёма. Документ забрали обратно вместе с сопровождающим. В графе «основание» написано: временное содержание и кормилица до отдельного распоряжения.

Это старое поместье Вальта действительно было первым местом, куда увезли нашего сына.