В записи о приёме есть ещё одна строка: имя кормилицы совпадает с женщиной из расходов рода.

Орен сразу отправляет гонца на север. К вечеру приходит ответ: женщина живёт в посёлке возле старой мельницы. До неё почти день пути.

К письму приложена короткая приписка местного священника. Тесса не прячется, помогает дочери растить троих детей и несколько раз отказывалась разговаривать с чужими людьми о прежней работе. После закрытия лечебницы её уже искали двое мужчин. Она прогнала обоих и на следующий день сожгла часть старых бумаг. Значит, кто-то боялся её воспоминаний ещё до нашего расследования.

— Я поеду, — говорю Ардену.

— Лео только начал оставаться с Агной.

— Поэтому ты хочешь оставить меня с ним и сам задать вопросы о кормлении младенца? — Я застёгиваю дорожную сумку.

Арден принимает довод. Мы возвращаемся в город до заката, как обещали. Лео встречает меня у двери палаты. Он не бросается на руки: сначала берёт записку с солнцем, потом показывает на настоящее окно, где солнце уже касается крыш. Я пришла вовремя.

Ночью объясняю, что утром уеду ещё раз и вернусь после темноты. Лео слушает, сжимая деревянную ложку. Я рисую луну над лазаретом и оставляю второй лист. Он прячет его рядом с первым.

Утром он не отпускает мой рукав. Я не вырываюсь и не обещаю вернуться раньше, чем смогу. Сажусь рядом, показываю на рисунке дорогу, дом Тессы и обратный путь. Потом отдаю Агне ключ от лекарской кладовой при нём и перечисляю людей, которые останутся у двери. Лео разжимает пальцы только после того, как я повторяю время возвращения по солнцу и луне.

Арден ждёт в коридоре. На прощание сын не смотрит на него, но и не прячется, когда отец обещает привезти ответ. Возможно, Лео не понимает слов. Всё равно Арден произносит их без красивой уверенности, словно знает: обещание ещё придётся выполнить.

До северного посёлка мы добираемся на следующий день. Последнюю часть пути карета не проходит, поэтому идём пешком вдоль мельничного ручья. У дома кормилицы маленький огород, под навесом сушится детская одежда — здесь теперь живут её внуки.

Почти всю дорогу Арден читает копию записи о пятидневном младенце. Один раз спрашивает, мог ли Лео уже тогда быть настолько слаб, что мать решила увезти его ради лечения. Я отвечаю честно: мог. Наш сын родился тяжело, плохо дышал, почти не ел. Но для лечения не требовалось показывать отцу чужое тело и сообщать матери о смерти.

После этого Арден складывает лист и больше не ищет объяснений за мать.

Женщину зовут Тесса. Она видит мундир Ардена и пытается закрыть дверь.

— Я всё отработала. Деньги получила законно. Ничего не крала.

Арден придерживает створку ладонью, но не входит.

— Мы хотим спросить о младенце, которого вам принесли пять лет назад.

— Никакого младенца не было, — хозяйка пятится, задевая плечом косяк.

Она отвечает слишком быстро. В глубине дома плачет ребёнок, и Тесса невольно оборачивается. Я прошу Ардена отойти от двери. Потом снимаю с плеча сумку и кладу на ступеньку, показывая, что не собираюсь прорываться внутрь.

— Мне сказали, что мой сын умер, — говорю я. — В те дни вам платили за его кормление. Вчера я нашла запись: пятидневного мальчика привезли в лечебницу Вальта. У него был рубец под левой ключицей.

Тесса смотрит на меня. На Ардена больше не глядит.

— Вы мать?

— Да, — отвечаю я, не отпуская её запястья. — Мы нашли его живым.

Она садится прямо на порог. Из комнаты выходит молодая женщина с ребёнком на руках, но Тесса просит её вернуться и закрыть дверь в кухню. Только после этого позволяет нам войти.

— Меня посадят? — спрашивает она, прежде чем мы успеваем снять плащи. — Скажите сразу. Я никуда не побегу, только дочь не пугайте.

— Если бы вы хотели убить ребёнка или продать его, я привела бы стражу, — отвечаю я. — Мне нужна правда. Что вы знали в тот день и что сделали.

Тесса смотрит на Ардена, ожидая другого ответа. Он снимает с пояса оружие и оставляет у двери.

— За кормление больного младенца вас не накажут. Но если солжёте, я вернусь уже с дознавателем.

Его прямота пугает её меньше неопределённости. Тесса закрывает ставню со стороны улицы, ставит перед нами чайник и только тогда садится.

В доме тепло и пахнет печёными яблоками. На полке стоят деревянные игрушки, возле печи сохнут маленькие сапоги. Тесса всё время разглаживает край передника, будто пятилетняя давность оставила на ткани складку.

— Мне сказали, что ребёнка прячут ради лечения, — начинает она. — Что мать тяжело больна, а в доме спорят из-за наследства. Я не спрашивала фамилию. За вопросы не платили.

Платили щедро: больше, чем она получала за месяц у обычной семьи. Муж тогда лежал после травмы, в доме не было муки. Тесса согласилась на три дня, потому что ребёнка привезли с повитухой и бумагой. Всё выглядело законно. Лишь позже она поняла, что в документе не было имени матери и места родов.

— Почему вы сохранили вещи? — спрашиваю я.

— Потому что на четвёртый день пришёл управляющий и потребовал всё сжечь. Одеяло забрал сам. Рубашку я спрятала. Если ребёнок умер бы у меня, мне понадобилось бы доказать, что привезли его живым.

Она боялась с самого начала, просто нужда оказалась сильнее страха.

— Его привезли живым? — Я не могу удержать голос ровным.

Тесса кивает. Мальчик был очень слаб, плохо брал грудь, первые сутки почти всё срыгивал. Она кормила по капле, грела у печи и не спала рядом. На второй день он начал есть лучше. На третий уже плакал, когда опаздывали с кормлением.

Она показывает, как держала его: высоко у плеча, потому что лёжа он захлёбывался. В первую ночь младенец почти не издавал звуков. Под утро вцепился пальцами в край её сорочки и не отпускал даже во сне.

Я отворачиваюсь к окну. Лео делает то же самое сейчас, только держится за мой рукав. Эта привычка появилась не в лечебнице и не в фургоне. Пятидневный ребёнок уже искал ткань взрослого, который мог остаться рядом.

— Значит, он поправлялся, — говорю я.

— Да. Я думала, его вернут матери. — Тесса вытирает ладони о передник. — Потом приехали двое от Вальта. Показали бумагу и забрали.

Арден достаёт копию записи из лечебницы.

— Бумага была такой?

— Нет, — Тесса отодвигает копию. — Та была с большой печатью, на плотном листе. Мне её дали прочитать, чтобы я не кричала и не звала священника.

— Чья печать?

Тесса смотрит на знак Ардена, вышитый на внутреннем крае плаща. Ей требуется время, чтобы ответить.

— Ваша. Семейная.

Арден спрашивает, кто привёз ребёнка в первый день. Она описывает дорогую закрытую карету, двух слуг и мужчину лет пятидесяти, который назвался управляющим леди Эстель. Тесса запомнила имя хозяйки, потому что управляющий несколько раз повторил: решение принято ради будущего рода.

Он потребовал не выходить с младенцем во двор и закрывать занавески. На вопрос о матери сказал, что госпожа слишком слаба и не должна знать, где ребёнок, пока старшие не решат семейный спор. Тесса тогда решила, что речь о временной разлуке. Лишь после приказа сжечь вещи поняла: мальчика не собираются возвращать прежней жизни.

— Моя мать знала, — произносит Арден.

Тесса пугается его лица и начинает оправдываться. Она не видела родов, не уносила младенца из палаты, не знала, что родителям сообщили о смерти. Ей дали живого ребёнка и приказали кормить. Когда люди Вальта забрали его, она спросила, куда. Управляющий ответил: в место, выбранное госпожой Эстель.

Я не позволяю Ардену закончить разговор на этом. Прошу Тессу вспомнить одежду ребёнка, медальон, одеяло. Одеяло было простое, без родового шитья. Медальона не было. Все вещи, по которым отец мог узнать сына, оставили на теле другого младенца.

— А документ? — спрашиваю я. — Вы читали подпись?

— Подпись управляющего. Но сверху было написано, что он действует по личному распоряжению леди Эстель. Печать я знаю: в молодости служила в одном из её домов. Такая же стояла на расчётных листах.

Арден просит повторить дословно. Тесса вспоминает не всё, зато уверена в двух фразах: «вывести младенца из столичного дома» и «до решения госпожи Эстель». Ни Вальт, ни Веймар в первом распоряжении не упоминались.

Тесса приносит маленький мешочек. Внутри лежит деревянная пуговица от первой рубашки и свёрнутый платок с вышитой датой. Она сохранила их, потому что ребёнка увезли внезапно, а потом никто не вернулся.

Я узнаю вышивку родильного дома.

Арден берёт платок, но пальцы не удерживают край. Ткань падает ему на колени. Теперь перед ним не предположение о подкупленном лекаре и не имя Вальта в книге.

Первый приказ увезти Лео пришёл из дома его бабушки — от матери Ардена.