От Сыскной полиции никаких новостей, сам не дергаюсь, адрес Синявского не ищу. Да я себе смутно представляю, как его искать? Пусть Казначеев своих парней напрягает, это их работа.

А у меня сегодня свои дела. Вернее — две важных встречи. Хорошо, что оба адреса недалеко друг от друга. Вначале на Невский, в конспиративную квартиру, а потом опять на Невский, к Аничкову мосту, и направо.

Наволоцкого я последний раз видел две недели назад, когда мы с ним договаривались о проверке на вшивость господина Неулыбина — чиновника Департамента внешних сношений Министерства внутренних дел. Кажется, времени немного прошло, но что-то изменилось в облике Николая Ивановича. Не то в плечах раздался, не то дюйма на два подрос. Смотрит не так, чтобы свысока, но слегка надменно.

— Не иначе, орденом наградили? — предположил я.

Сказал наугад, но, как оказалось, почти угадал.

— Орденом не орденом, но со вчерашнего дня я особа четвертого класса, — важно изрек Наволоцкий. — Не вам одному, господин граф, чины да ордена получать.

Теперь понятно, почему Николай Иванович выглядит так серьезно, это он просто к новому чину привыкает. Понимаю.

— Ого, сердечно вас поздравляю, Ваше превосходительство, — искренне сказал я, пожимая руку. Поинтересовался: — Вы по гвардии генерала получили, или армейского?

Николай Иванович слегка скис.

— Увы, по гражданскому ведомству, не генерал, в прямом смысле, а действительный статский советник, — сообщил «рыцарь плаща и кинжала», но уточнил: — Но звание полковника гвардии осталось за мной.

А такое возможно? Интересно, а жалованье ему станут платить и как гвардейскому полковнику, и как статскому генералу? Но спрашивать о доходах дурной тон.

— Все равно, Николай Иванович, генерал, он и в Африке генерал. А мне теперь как к вам обращаться — как прежде или титуловаться?

Наволоцкий только рукой махнул.

— Если государь император вам разрешает себя по имени-отчеству звать, то какое титулование? Начнете титуловать, так и мне придется вас сиятельством звать. Давайте-ка лучше о деле.

— Давайте, — немедленно согласился я. У меня через два часа еще одна встреча, рассусоливать некогда.

Николай Иванович вольготно расположился на табуретке, попытался даже откинуться, не сообразил, что не получится, а мне удалось подавить смешок.

— Так вот, Петр Сергеевич Неулыбин время от времени встречается с советником английского посольства сэром Джеймсом Ричардом Комптоном. Само по себе это не преступление, в сущности — в этом и состоит служба его департамента, но они слишком часто встречаются. Можно, разумеется, справится у начальника Первой экспедиции — поручал ли тот Неулыбину такие встречи, но пока подождем. И еще одна странная деталь — Неулыбин отправляется на встречи не в мундире, а в статском костюме. Спрашивается — зачем ему это?

— Логично, — кивнул я. — Неулыбин не желает привлекать внимание, но делает все, чтобы на него обратили внимание.

— Так обратили лишь потому, что вы нам о нем рассказали, — хмыкнул Наволоцкий.

— А у этого, у английского сэра Джеймса, какие обязанности? — поинтересовался я.

— Обязанности у него самые простые — способствовать развитию взаимовыгодных отношений между Российской империей и Соединенного королевства. Дружен с нашими издателями, с журналистами. Всегда в курсе, какие новости будут напечатаны в «Правительственном вестнике», о чем болтают в великосветских салонах.

— В общем, шпион, — пришел я к выводу.

Николай Иванович спорить не стал, но уточнил:

— Так любой дипломат в какой-то мере разведчик. Наше посольство в Лондоне тоже старается и с журналистами тамошними дружить, и с издателями. В министерство иностранных дел обстоятельные доклады пишут — каковы умонастроения в английском обществе, что его беспокоит. Кто из влиятельных особ благоволит к нам, а кто нет.

А вот я позволил себе не согласиться с Его превосходительством и твердо сказал:

— Нет, наши дипломаты — это разведчики, а ихние — это шпионы.

— Ну, вы у нас писатель, вам видней.

— И чем я сэра Джеймса заинтересовал? Неужели сказками да рассказами про сыщика?

Хотел спросить — как же англичане догадались, кто стоит за псевдонимами Артамонов с Максимовым, но это уже сомнительная тайна, коли о ней даже гимназисты знают.

— А заинтересовал их не писатель Максимов, сиречь, граф Чернавский, а некто, кто печатает без своей подписи очерки в государственных газетах, включая губернские ведомости. Сеют, говорят, раздор и смуту между нашими империями. Вы, часом, не знаете, кто их пишет?

Наволоцкий посмотрел на меня с легкой усмешкой. Уж он-то явно знает о моих англофобских статьях, но вслух не говорит. И я знаю, что он знает.

Но я лишь вздохнул и картинно развел руками.

— Ох, Николай Иванович, много на Руси писателей развелось. Всё пишут и пишут, читать не успеваешь.

— От нашего лондонского корреспондента сведения поступили — шибко англичанам очерки эти не нравятся, а особенно тот, который об английском образовании написан — мол, розга дисциплину крепит, и воспитывает настоящих джентльменов. Очень им хочется с автором познакомится. Вы-то этот очерк читали?

— Конечно читал, — кивнул я. — У меня, пусть на чтение времени не хватает, но этот читал. Но на фоне остальных — безобиднейший очерк.

— Э, не скажите, — покачал головой Наволоцкий. — Там, где неизвестный автор политику англичан критикует — дело житейское, конкретики нет. А вот с образованием — удар по долгосрочным планам и интересам. У наших англоманов мода такая — отправлять своих отпрысков в аглицкие школы, потом в Оксфорд там, или в Кембридж. Но если раньше желающих столько было, что англичане могли выбирать, то теперь количество изрядно снизилось. Более того — кое-кто своих детишек из Англии уже забрал, решив, что среди родных осин нужно образование получать.

— И что, неужели у нас так много желающих детей в английские школы отправлять? — удивился я.

— В точных цифрах не скажу, это уже в Министерство иностранных дел — они паспорта выдают, но не меньше, чем пятнадцать или двадцать человек в год. А в этот год только трое собираются ехать.

Пятнадцать-двадцать в год. В год, вроде и немного, а если брать за десятилетие? И это не кто-то там, из разночинцев, а дети родовитых и очень богатых семей. Вернуться, с помощью родственников поступят на службу, сделают карьеру. А ведь по сути — это потенциальные агенты влияния, воспитанные не просто в духе любви и преклонения к Великобритании, а ощущающие себя частью высшего британского общества. Или, в силу привитого комплекса неполноценности (а в частных школах его быстро привьют!) мечтавшие быть англичанами больше, нежели сами англичане. А «старый школьный галстук», полученный каким-нибудь Юсуповым или Куракиным после выпуска в частной школе, будет для него важнее государственных интересов России.

— Кстати, — заметил Наволоцкий, — господин Комптон помогает родителям своих детишек в английские школы определять. Раньше нужно было либо с кем-то из наших дипломатов знакомство водить, либо самому в Англию ехать, школу искать, с тамошними директорами договариваться, а те кобенятся, цену повышают, а с Комптоном все быстрее решалось. Он и с директорами списывался, и с деньгами иной раз помогал, если род известный, но карман пустой.

— И подозрения у Комптона вызвал господин Максимов? — осторожно спросил я, а потом пожал плечами: — А не проще ли было провести стилистический анализ текстов? Сравнить опусы господина Максимова и неизвестного автора, сделать выводы? Зачем им черновики антианглийских статей?

— Вот тут я ничего не могу сказать, — развел руками Николай Иванович. — Сам я в словесных премудростях не силен, про такие анализы слыхом не слышал. Возможно, что проводили анализ, а может и не смогли. Все-таки, кто попало такой анализ не сделает, специалист нужен, а где в Англии такого профессора взять? Но не исключено, что у нас утечка.

Утечка с того секретного адреса, на который я отправлял свою корреспонденцию? Если так, то все очень плохо. Допустим, своего адреса и фамилии на конверте я не оставлял, но разглядеть на почтовом штемпеле «Череповец» — не велика премудрость, а сложить два и два каждый сумеет.

Другой вопрос — а что дальше? Пока не знаю.

— Как я понимаю, резких движений делать не станем, — предположил я. — Я пишу свои черновики, горничная их относит титуляру, зарабатывает свой семишник, а Неулыбин передает советнику. У Комптона дипломатическая неприкосновенность, трясти Неулыбина пока смысла нет… Я правильно мыслю?

— Совершенно верно, — кивнул Наволоцкий. — Пока у нас в руках ничего нет, кроме предположений. Разумеется, государю я обо всем доложу, вдруг он что-нибудь присоветует?

Не знаю, что такого государь присоветовать сможет? У меня, скажем, никаких идей нет. Через мои черновики втюхивать англичанам какую-нибудь дезинформацию? Даже не смешно.

Расставшись с новоиспеченным генералом, побежал дальше. Мне даже извозчика смысла не было брать — идти-то пять минут.

Сегодня собрались в Аничковом дворце почти полным составом — капитулом ордена святой Ксении. Отсутствовал только наш командор, у которого есть и более важные дела, и самый младший член ордена — Михаил, заболевший ветрянкой. Зато присутствовала красивая и очень грустная молодая дама, говорящая по-русски с сильным немецким акцентом. Мне ее представили как Елизавету Федоровну, без титулов, а выяснять — кто такая, кому она родственницей доводится, я не стал. Верно, чья-то супруга. И почему на совещании присутствует посторонние, тоже не мое дело. У нас здесь Ксения Александровна главная.

Нет, определенно, что-то знакомое — Елизавета Федоровна. Потом вспомню.

Комната, в которой мы собрались, была достаточно уютной, сравнительно небольшой. Впрочем, смотря с чем ее сравнивать. Если с моими комнатами в иной реальности — она огромная, а если с залами дворца, так и маленькая.

Обстановка спартанская. Длинный стол, венские (!) стулья, а из украшений лишь образ святой Ксении, да портрет почившего в бозе императора Александр Освободителя, с траурной лентой.

Да, еще наличествовала шпага, которой принцесса Ксения посвящала нас в рыцари.

На повестке дня стояло два вопроса — финансовая помощь Женскому медицинскому институту, который теперь числится под патронажем Ксении Александровны, а значит — орден святой Ксении тоже за него отвечает, и расширение состава ордена.

Вопрос с финансированием обсудили быстро. Наследник престола, стараясь держаться солидно, сказал, что государь император уполномочил его передать, что Положение об учреждении Женского медицинского института святой Ксении он подпишет, а деньги на жалованье преподавателям, и прочие нужды выделят в том объеме, который запросит Бородин. Единственное условие — здания должны привести в порядок не за счет казны, а за счет благотворителей. Странное условие, но, возможно, государь хотел убедиться, что все серьезно. А мы-то раскатывали губенку, что все оплатит Министерство внутренних дел. Но коли государь сказал — МВД не оплатит. Если только товарищ министра в свой кошелек залезет. Ну, и мы с девчонками подкинем. Пожалуй, сообща все вытянем, не страшно.

— Ремонт и благоустройство института и больницы обойдется в двадцать тысяч рублей, — сообщил я. — Моя сестренка — та, что Анна Игнатьевна, — уточнил на всякий случай, — придумала, как сэкономить пять тысяч. Поэтому, нам понадобится только пятнадцать тысяч. И эти средства семья Чернавских найдет.

Найдем, а куда мы денемся?

— Прастите, что фмешифаюс, — проговорила Елизавета Федоровна. — Но я готофа сама фытелить денги. Мошете фзять наличтными, мошете присылать стчета.

Возражать я не стал. Желает выделить деньги — и ладно, и слава богу. А вот акцент у дамы ужасен. Все-таки, чья она жена? Ясно, что кого-то из Великих князей, возможно, что братьев государя. Не то Павла Александровича, не то Сергея Александровича. Вот, Леночка бы моя сразу сказала, она родственные связи августейших особ на уроках учила. А мне, вроде, полагается знать, но не знаю, а спрашивать неудобно.

Как ни странно, но второй вопрос оказался сложнее. Что значит расширение членов ордена?

Я-то думал, что орден святой Ксении это так, несерьезно, чисто шутка для молодежи, но окружающие, прознав о его создании, восприняли все всерьез. А тут уже и гонор, и желание заполучить нечто, что имеется далеко не у всех. Появился, понимаете ли, некий орден, состоящий из родственников имперской фамилии, и примкнувший к ним новоделанный граф Чернавский.

Наша хранительница — юная принцесса Ксения показала список из двух листов, заполненный фамилиями претендентов. А там и великие князья, и всякая «особоприближенная» шушера, вроде старой аристократии. Пытался откреститься — мол, есть хранительница, есть командор, решайте сами, кого брать, а кого нет.

Увы, отмазка не сработала. Наша принцесса посмотрела на меня своими огромными глазами и сказала:

— Наш командор — Его Императорское Величество мне сообщил, что этот вопрос мы должны решить сами, без него. Мол — он нам всецело доверяет. Мы должны предоставить ему кандидатуры, а он, на правах командора, их утвердит. И вычеркнет только тех, кто заведомо недостоин принадлежать к этому ордену.

Ай да государь император. Ушел от ответственности. Вероятно, правильно сделал. С государственными наградами все четко и ясно — имеется статут, есть люди, которые к орденам представляют, а здесь-то что? Считай — частный орден, не наградной, а совсем непонятный. Одного примешь, другой обидится.

И, вообще, мое дело-то здесь сторона. Вон, передо мной будущий император сидит, великие князья, княжна, а я-то что? А я буду сидеть тихонечко, как мышь под веником. Мне преступления расследовать надо, а не о большой политике думать. Вот только августейшие особы так не считали. И Ксения смотри такими глазищами.

— Иван Александрович, вы основатель ордена и его первый рыцарь, — заявил цесаревич. — Поэтому, мы посовещались в семейном кругу и решили, что в вопросе о членстве главное слово остается за вами.

Ну ничего себе! Это называется не честь графу Чернавскому оказать, а кинуть ему подлянку. Это же ко мне теперь очередь выстраиваться станет из царедворцев. А уж врагов-то я себе наживу! Умеет семейство Романовых стрелки переводить.

Но думал я недолго. Сейчас самое главное уйти от ответственности, а там поглядим.

— Мне кажется, не стоит спешить с расширением ордена, — сказал я. — Думаю, нам вначале следует написать Устав и Программу. Мы-то поначалу решили, что орден радеет о будущем России, но наверное, все следует как-то конкретизировать. Что же мы хотим? Пока предлагаю каждому из рыцарей подумать, записать свои мысли, а через месяц всем встретиться, обсудить идеи, составить план.

Может, предложить ордену пятилетний план? Электрификацию провести, план ГОЭЛРО, индустриализацию. Шучу. А вот заполучить в состав ордена людей, что считаются элитой России, очень заманчиво.

— Для рыцарей нужен специальный значок, — вступил в разговор великий князь Георгий Александрович. — Простенький, и чтобы никто не видел.

— Лучше в виде жетона, — загорелся цесаревич Николай. — Или брелока, который можно носить на цепочке. Он, вроде и есть, но никто не знает, кроме избранных.

Господи, ну как же я не люблю этих «избранных». Что ни «избранные» считающие себя выше других, то получится какая-нибудь секта. Но деваться некуда. Если имеется Общество, автоматически следует придумать свой собственный знак, членское удостоверение.

Мичман Романов усмехнулся:

— Получится, как с орденом святой Анны.

А что там у нас с орденом святой Анны? А, так этот орден придумал «русский Гамлет» — великий князь Павел Петрович, для награждения своих друзей и соратников. Великий князь не имел право учреждать ордена, но захотел человек насолить матери, пусть и тайком. А закреплялся крест на эфесе, чтобы в присутствии посторонних его легко можно было прикрыть пальцем. Императрица Екатерина о новом ордене узнала сразу, но всерьез его не восприняла. Дескать — играет мальчик, так и нехай играет.

— Иван Александрович, вы как считаете? — спросил Георгий Александрович.

— Главное, чтобы нас не приняли за масонов. Символы какие-то, знаки. А в конечном итоге все выродится в пустую символику, да никому не нужные ритуалы. Но касательно будущих членов. Я предлагаю поступить так — каждый из членов ордена имеет право раз в год представить на рассмотрение капитула двух кандидатов. Если все будут за — он становится полноправным членом.

Голосование проводить не стали, но все закивали.

— А как часто можно выдвигать кандидатов? — спросила принцесса Ксения. — И станем ли мы принимать в орден женщин?

Цесаревич пренебрежительно оттопырил губу, а мичман Александр переглянулся с Великим князем Георгием. Но я лишь пожал плечами.

— А чем женщины хуже мужчин? Вот, — обозначил я легкий поклон в сторону молчаливой родственницы Романовых, — Елизавета Федоровна сегодня показала, что она достойна стать рыцарем. Мы бы рассуждали, судили и рядили, а она уже решила нашу проблему. И теперь, бог даст, Институт святой Ксении получит здание.

Про «судили-рядили» я малость преувеличил, но молодой поросли Августейшего дома про это знать не стоит. Пусть проникаются уважением к человеку, готовому без разговоров отдать пятнадцать тысяч.

Молодые люди захлопали глазами, а принцесса и ее родственница заулыбались. Оказывается, Елизавета Федоровна становится гораздо красивей, если улыбается.

Мне показалось, что родственница, несмотря на ее акцент, пользуется у молодежи уважением, поэтому и цесаревич, и прочие молча осмысливали мое предложение, а потом Николай Александрович спросил:

— И как мы станем называть женщин? Рацарша? Кавалерственная дама? Или тоже хранительница?

— Хранительница может быть лишь одна, у нас она уже есть, — покачал я головой. — Думаю, все будут называться одинаково — рыцари. Зачем их делить по половому признаку? Рыцарь ордена святой Ксении — Анастасия там, Ольга, разве плохо звучит? Если мне не изменяет память, в Средние века бывали случаи, когда женщина становилась рыцарем, и орденом Подвязки женщин награждали. А я предлагаю посвятить в рыцари Елизавету Федоровну. Это моя первая кандидатура.

Ксения посмотрела на Елизавету Федоровну.

— Тетушка Эльза, если вы пожелаете, я могу тотчас же посвятить вас в рыцари.

Тетушка прижала руки к груди, склонила голову.

— Сочту за тчесть, — сказала она. — Но не лутче ли, естли в рытцари примут моего мужа — великаго князя Сергея?

А, значит, все-таки супруга великого князя Сергея Александровича, будущего градоначальника Москвы. Про этого князя слухом много ходит, а свою жизнь он закончит так же, как и отец. А Елизавета Федоровна будет всю жизнь его любить, и хранить память о муже вплоть до своей трагической кончины в Алапаевске.

И еще она старшая сестра нашей будущей императрицы Александры Федоровны. И как бы так сделать, чтобы Виктория Алиса (как там дальше?) Гессен-Дармштадская ею не стала? Подумаю, время у нас имеется. Отчего-то душа не лежала к тому, чтобы Сергея Александровича принимать в наш орден.

— Елизавета Федоровна, став рыцарем ордена, вы получаете право выдвинуть своего супруга кандидатом в рыцари, — заметил я. — Не сомневаюсь, что он будет рад получить протекцию от супруги.

Младшее поколение Романовых переглянулось. Я чего-то не знаю в отношениях между супругами? Скажу правду — я вообще об этом ничего не знаю. Знаю только, что были женаты, воспитывали чужих детей, потому что своих не было. А вот как отнесется младший брат императора, узнав, что рыцарство ему предоставила жена? Хм…

Великая княгиня преклонила колено, а ее младшая родственница — Великая княжна, осторожно опустила на ее плечо клинок шпаги и произнесла необходимые слова посвящения.

Когда женщина встала, я сказал:

— Какой у нас будет отличительный знак — я не знаю, но Николай Александрович вместе с братьями о нем подумает. А я предлагаю сделать гимном нашего ордена этот текст.

И я тихонько запел:

— Россия — священная наша держава,

Россия — хранимая богом страна.

Могучая воля, великая слава —

Твоё достоянье на все времена!

Славься, Отечество наше свободное,

Братских народов союз вековой,

Предками данная мудрость народная!

Славься, страна! Мы гордимся тобой!

Попрошу потом Леночку музыку подобрать, а потом мы возьмем, да и споем гимн ордена на каком-нибудь мероприятии.