— Может, перекусить сходим? — нерешительно предложил Казначеев, увидев, что я закончил с писаниной, а теперь принялся систематизировать письма, найденные в ящиках стола.

Я решил их пока просто разложить по городам и губерниям. Здесь далеко не все послания, если судить по количеству денег, но сотни полторы, если не две, наберется. Надо бы прочитать, вдруг что-то и отыщу, но понимаю, что прочитать такое количество эпистол у меня сил не хватит. Да и есть ли смысл? Я письма и к делу приобщать не стану, оформлю отдельной справкой. Нет, зачем вообще справка? Пересчитаю, да впишу в Акт осмотра общее количество.

О чем там кум-то твердит? Перекусить? А, ну да. Пожалуй, что и нужно, только как с расследованием? Агенты Сыскной уже провели обход? Но парни и без меня дело знают.

— Что свидетели говорят? — поинтересовался я у Александра Алексеевича.

— Так как всегда — ничего не видели, не слышали, — хмыкнул Казначеев. — Хозяин сказал, что вчера вечером к нему заходил мужчина — пальто цивильное, на голове фуражка чиновничья, спросил: «В каком нумере господин Иванов?», ответ получил, да и прошел. А как обратно визитер выходил, хозяин не помнит, он по делам отлучился — дрова в печку на завтра складывал.

— Приметы запомнил? — оживился я.

— Какие уж там приметы, — отмахнулся главный сыскарь столицы. — Роста среднего, телосложения крепкого, лица не разглядел — темно. Возраст — немолодой, и не старый. Голос обычный — не заикается, не хрипит. Еще борода интересная — рыло заросшее, щеки наполовину чистые, а усов нет.

М-да, приметы не слишком запоминающиеся, но уже кое-что. Рыло заросшее, а усов нет. Не иначе, шкиперская борода. Или, как у покойного президента САСШ Линкольна. Носят у нас такие, сам видел. Коли в цивильном пальто, да в фуражке — точно, что не офицер, а чиновник. Военным можно только в мундире ходить, а нашему брату разрешено с гражданским платьем форменную фуражку носить. Да, хозяин ведь сразу сказал, что фуражка чиновничья.

Не уверен, можно ли считать подобное описание зацепкой? Сколько в столице чиновников — действующих, а еще отставных, под такое описание подойдет? А если мастеровой, напяливший чиновничью фуражку?

Но Казначеев, вместо того, чтобы поговорить со мной, опять пристал:

— Иван Александрович, пойдемте обедать. Нумер запрем, а ключ с собой заберем.

В брюхе у меня что-то забурчало. Не иначе, оно сигнал подает, что коллежский секретарь прав, перекусить бы не вредно. Я нынче не обедал, а до ужина еще далеко.

— А куда пойдем? — спросил я. — Я здешних заведений не знаю. Может, на Невский, где рестораны?

Но коллежский секретарь не был настроен ходить по ресторанам. Он в них вообще не ходит, предпочитая что-то попроще.

— Тут неподалеку хороший трактир имеется, — сказал Александр Алексеевич. — Там и супчик мясной, каша вкусная. Рисовую подают, пшенную. Уж не побрезгуете простой едой?

— Простой-то едой не побрезгую, но трактир-то небось, для извозчиков? — вздохнул я.

Надеюсь, перловкой в трактире не кормят?

— Ну, почему для извозчиков, он для всех, — сказал Казначеев, потом до него дошло. Он-то, в мундире коллежского секретаря еще мог пообедать в одном заведении с извозчиками и мастеровыми, а надворный советник? Вот-вот…

— Мы сейчас у Макарыча для вас какую-нибудь хламиду найдем, — нашелся Александр Алексеевич.

И впрямь, у хозяина гостиницы нашлась старая чиновничья шинель с чистыми петлицами, означающими, что одежда когда-то принадлежала канцеляристу без чина. Носить вещи с чужого плеча мне раньше не доводилось, но все бывает впервые. А шинель, пусть слегка и поедена молью, но запахов нет, да и не особо грязная. Сойдет.

В трактире к коллежскому секретарю и его спутнику в старой шинели, похожему на начинающего свою карьеру чиновника, отнеслись со всем уважением и почтением. Половой нас провел к «отдельному» столику, чья «отдельность» заключалась в том, что он был отгорожен засаленной занавеской от основного зала.

— Вы, Иван Александрович на обстановку-то не смотрите, — слегка виновато произнес Казначеев, словно оправдываясь. — Бедненько здесь, лавки и столы простые, без скатертей, зато все чисто. Посуда у них тоже всегда чистая, посетителей не обманывают, не слышал, чтобы кто-то расстройством желудка маялся. А самое главное — если извозчики сюда ездят, значит, трактир хороший.

Ну да, ну да. Наслышан я про такие трактиры, в которых и миски не моют, а наливают новому посетителю в ту посудину, которую вернул прежний. И с наличием извозчиков та же примета, как в моем времени — если в забегаловке на трассе едят дальнобойщики, не отравишься.

Половой нас спрашивать не стал — что, мол, угодно, а сразу же притащил миски с супом, и кашей.

Супчик был на самом деле неплох. С мясом, с какими-то овощами. Александр Алексеевич, съев половину миски, вывалил туда свою кашу.

— Со службы привычка осталась, — усмехнулся коллежский секретарь. — Бывало, борщ наваристый дают, а каша сухая, масло закончилось и жира нет. Так мы гущу выхлебаем, а кашу туда…

Я не нашелся, что ответить, но по примеру опытного товарища тоже бухнул кашу в остатки супа. Попробовал. А ведь и неплохо получилось, но сделай я нечто подобное на каком-нибудь званом обеде, или в ресторации, меня не поймут. Вот, Аньке бы подобное сошло с рук, да не просто сошло, а ее примеру последовали бы все остальные, решив, что это последний писк ресторанной моды.

Когда брал в руки миску с кашей, удивился легкости. Сначала не понял, потом сообразил, что она деревянная.

— Ничего себе! — удивился я вслух, а в ответ на вопросительный взгляд Казначеева пояснил: — Ни разу не видел, чтобы миски из дерева подавали. Ложки, подносы всякие, тарелки какие-нибудь под хлеб или пироги, это ладно. Но под кашу?

Казначеев посмотрел на меня с неким недоумением. Пожав плечами, сказал:

— Так это ж трактир, посуды не напасешься. И выпившие заходят, да и неловкости случаются. Глиняные-то бьются, а деревянные — они прочные. Колются, конечно, если от большой дури об пол стукнуть, но года три или четыре служат. Под щи с супами дерево не годится, разбухнет, и вкус не тот, а под кашу — так отчего бы не ставить? Мыть такие труднее, нежели глиняные, но все чисто.

Я еще раз осмотрел миску. Какая-то она непривычная, грубоватая.

— Странно, — опять изумился я. — Такое впечатление, что посудину не на токарном станке точили, а вырезали вручную. Вон — следы от стамески видны. Такая работа дороже глины встанет.

— Не, не скажите, — не согласился со мной Казначеев. — Это же Илакинская артель сработала, такая миска копейки стоит.

— А что за артель? — заинтересовался я.

— Петр Илакин — младший сынок купца Илакина, у которого четыре пивоварни, во время турецкой войны воевать убежал. Повоевал, с войны вернулся с медалями, но без руки. Отец, понятное дело, попереживал, но рад-радехонек, что жив сынок. Он бы младшенького женил, да к какому-нибудь делу приставил — все-таки, одной руки нет, но вторая-то на месте, а Петр сказал — сам себе дело отыщу. Отец перечить не стал — мол, живи как хочешь, денег тебе на первое время дам. А младший снял пару сараев по Неве, крыши там перекрыл, печки поставил, а потом начал собирать вокруг себя таких же как он — слепых, безногих, безруких. И солдат, и мастеровых, которые на фабриках увечья получили. Немало у нас убогих, которые не хотят в богадельне сидеть, или за счет родственников жить. Стали увечные деревянную посуду делать. Поначалу-то все косо да криво, смеялись над ними, а потом начало получаться. И миски вырезают, и ложки деревянные, вазы какие-то, шкатулки. А еще — Илакин-старший сыночку сильно помог. Отыскал пару увечных бондарей, те бочки для пива стали клепать, шайки для бань. Понятно, что и сами клепали, и остальных учили. А бочки да шайки они всегда нужны. Раньше Петр самолично на рынке торговал, а теперь уже к нему приезжают, все сразу берут. Конечно, артельщики у Илакина не жируют, но на хлебушек им хватает. И вместо старых сараев двухэтажное здание стоит — на первом мастерские, а на втором жилье. Кое-кто из мастеров уже и семьями обзавелся. Баба, если мужик толковый, да надежный, не посмотрит, что руки или ноги у него нет, замуж пойдет.

— Уважаю, — искренне сказал я.

Это я не только про баб, что за увечного замуж готовы пойти, а вообще, о Илакине-младшем, и о его работниках. Конечно же люди, оставившие свое здоровье или конечности на войне, на фабрике, должны получать пособия от государства. Или от хозяина, по чьей вине произошла авария. Но инвалид, желающий жить своим трудом, а не за счет пособия, заслуживает уважения.

Я бы еще пораспрашивал — не делают ли в артели игрушки? Предположим, изображающие домашнюю живность, но каша стынет.

Как только мы прикончили первое и второе блюда, соединенные вместе, половой притащил большой чайник, чашки, блюдечко с наколотым сахаром и солидный кусок пирога.

Трактирный пирог был поплоше, нежели те, что пекли дома, но для общепита неплох.

— Нажористо, — сообщил я, допивая вторую чашку.

— Как, простите? — не понял мое словечко коллежский секретарь.

— Нажористо — сытно и просто, — перетолмачил я слово, которое и сам-то узнал только в Череповце. Не помню, от кого и услышал?

— А, оно самое и есть, — согласился Александр Алексеевич, которого от горячего бросило в пот. Вытащив платок, отерев лицо и шею, главный сыскарь заметил: — Домой каждый раз не успеваю обедать ходить, на ресторации денег не напасешься, а тут, пусть и без разносолов, но все вкусно и дешево — три алтына. А можно еще дешевле, если на весь месяц абонент взять за два с полтиной. Не бог весть сколько, но экономия получается.

Не стал поправлять, что правильно говорить не абонент, а абонемент, попытался прикинуть — сколько сэкономить? По мне, двадцать копеек не деньги, но для кого-то это приличная сумма.

Действительно, простой трактир, но все здесь свежее. И чай хорош — крепкий, ароматный. Обычно-то я кофе беру, но здесь не пожалел о своем выборе. Вообще, нам никто меню не показывал. Судя по всему, в трактире практикуется «комплексный» обед с фиксированной ценой.

Три алтына — это девять копеек. Интересная цена. Верно, чтобы посетители не считали медь, а просто оставляли на столике серебряный гривенник, а копеечка — тоже деньги.

Вернувшись в гостиницу, мы с Казначеевым уселись около письменного стола, который прежде служил покойному местом, с которого он распускал по всей России свои щупальца, возвращавшиеся обратно с парой рублей. В смысле — каждое щупальце денежку притаскивало.

Так, ушел в дебри. Лучше поближе к делу.

— Есть идеи? — спросил я у коллежского секретаря.

Судя по мрачному виду сыщика, а еще и моего кума, идей у него не было.

— Будем искать, — только и сказал Казначеев. Покрутив головой, хмыкнул: — Может, так оно интереснее, если зацепиться не за что? Как полагаете?

Как я полагаю? Я полагаю, что зря я с этим делом связался, скинуть бы его на коллегу, ушедшего описывать кражи, но теперь уже и отступать неудобно. А еще положено руководить ходом расследования. А коли так — стану руководить. В том смысле, что я-то стану рукой водить, а работать будет Сыскная полиция, потому что я в единственном экземпляре, а у Казначеева людей много. Не завались, но человек пять он привлечет.

— Ну-с, Александр Алексеевич, каковы ваши планы? — строго спросил я коллежского секретаря.

— Я завтра у Суровцева все выгребу по мошеннику, — ответил Казначеев. — Посмотрим, кому покойник насолить мог, кто жалобы на него писал, а кто аферисту морду набил. Парни мои извозчиков потрясут — не отвозил ли кто пожилого чиновника?

Все правильно. И старые связи следует отрабатывать, и подозреваемого искать.

— Еще адрес нужно узнать, — подсказал я. — У Суровцева должен быть адрес, с которого Синявского ко мне выдернули. Не исключено, что там что-то интересное отыщем.

— Да, адрес постоянного проживания — это само-собой, — закивал Александр Алексеевич.

— Так, пляшем от печки, — сказал я. — Все, что у нас имеется на данный момент — характеризующие данные господина Синявского.

Из бювара покойного вытащил чистый лист бумаги, и принялся составлять План оперативно-следственных мероприятий.

Правда, он у меня получался немного странный. В центре — фамилия покойного, а стрелочками отметил потенциальных убийц. Вернее, те факторы, из-за которых могли убить мошенника.

— Значит, сначала у нас идет основная «специализация» Синявского — вдовушки, с которыми он знакомился на кладбищах, — сказал я, нарисовав первую стрелку. — Ежели кого-то обманул на большую сумму, то мог вмешаться кто-то из родственников потерпевшей.

— И как этих вдовушек искать? — задал Казначеев резонный вопрос.

Согласен. Смутно себе представляю, как искать вдовушек, в доверие которых втирался отставной поручик. Еще думаю, что таких было не слишком и много. Все-таки, основной процент умерших молодых мужчин — мастеровые да крестьяне, пришедшие на заработки. У большинства здесь и жен-то не было, а коли у кого и остались вдовы, так что с них взять?

Не может такого быть, чтобы на кладбищах стояли женщины, в ожидании, что их разведут на деньги.

Следующая стрелка выводит на женщин, которых Синявский обманул путем переписки. Кроме Зинаиды Красильниковой я никого не знаю, нужно искать архив покойного. Если, разумеется, он не спалил весь компромат.

Обманутые провинциалки, которых агитировали стать горничными баронессы? Впишу, разумеется, но в качестве кандидатур на роль убийц вряд ли они подойдут. И расстояния большие, и суммы не те, за которые убивают.

И что остается?

Остаются у нас неучтенные факторы. И даже спонтанное убийство, не имеющее отношение к прошлым «художествам» Синявского тоже отрицать не стоит. А постояльцы гостиницы могли придушить отставного поручика? А хозяин? Судя по внешнему виду, дядька крепкий. Мотив у него мог быть? А хрен его знает.

Константина Макаровича сыскари опросили, но я его еще допрашивать стану, попытаюсь разговорить.

Я посмотрел на Казначеева, спросил:

— Значит, покопаетесь в прошлом Синявского, извозчиков отработаете, а что еще?

— Еще я парней пошлю визитные карточки отрабатывать. Вы карточки не убирайте пока, я для себя фамилии с адресами перепишу. Если не удастся побеседовать, так хоть алиби проверим.

Ага, а я уже и конвертик чистый взял, чтобы сложить туда визитки и приобщить к делу. Собирался сам с ними поработать, но, если сыскари возьмут отработку на себя — так ради бога. Мне работы меньше.

— Вот это правильно, — согласился я. — Меня, как подозреваемого можно вычеркнуть. Мотив отсутствует, к тому же, на весь вечер, когда произошло убийство, у меня твердое алиби. Домашние подтвердят, что я с шести вечера и до утра был дома.

— Так домашние-то, ваше сиятельство, народ заинтересованный, — фыркнул Александр Алексеевич.

— А на суде это роли не играет, — хмыкнул я. — К тому же — в качестве свидетелей еще и горничные выступят, и дворник.

— Н-ну, тогда я ваше алиби проверять не стану, поверю на слово.

Ишь, шутник военно-морской. Нет, если бы я захотел придушить Синявского, сделал бы это раньше, в Череповце. Оформили бы потом с Абрютиным как самоубийство или несчастный случай. Допустим, грибков несвежих наелся, отравился, а Федышинский бы акт о смерти подписал.

А если серьезно, то кого тут подозревать? Вот визитки баронессы фон Гинк, статского советника Ермакова, генерал-лейтенанта Ледорубова и прочих, не ниже пятого класса. На их фоне старая визитная карточка судебного следователя Чернавского совершенно терялась. Не иначе, покойный таскал ее исключительно из сентиментальных соображений. В память, так сказать, нашей «дружбы».

И кто потенциальный убийца? Баронесса, статский советник, генерал? Нет, сомнительно.

Самый подозрительный тип из тех, чье имя встретилось на визитной карточке — ротмистр лейб-гвардии Кирасирского Е. И. В. полка Василий Чобиток.

Кирасирский полк — тяжелая кавалерия, а это, все равно, что тяжелые танки в моем времени. И сами кирасиры парни здоровые, на ходу подкову с чужого мерина сдерут, на свое копыто прибьют. М-да… На свое копыто.

Ежели Чобиток состоит в родстве с захороненным в Киево-Печерской лавре святым Илией Печерским, который, вроде бы, является прототипом Ильи Муромца, то вполне себе мог. У богатыря, пока он жил в селе Карачарово, неподалеку от Мурома, в детстве было прозвище Чоботок. А где Чоботок, там и Чобиток. Потомок Ильи Муромца и трак порвет на британский флаг, и ствол узлом на шее завяжет, вместо галстука, а уж отставного поручика придушить — раз плюнуть. Но какой мотив мог быть у гвардейского офицера для убийства брачного афериста? Сестрицу развел на деньги? Нет, танкист, то есть, кирасир, душить бы не стал, а по башке подковой заехал. Может, карточный долг? Нет, за такое не убивают. Продулся бы Чобиток в преферанс, он бы свой танк, тьфу ты, кобылу (нет, не свою, а чужую, как Атос) продал, но карточный долг отдал.

Жаль, ротмистр по ведомству военной прокуратуры проходит, придется запрос отправлять, а армейцы своих всегда горазды «отмазывать». Но мы придумаем, как ротмистра на допрос вытащить, а при желании и в гражданскую камеру определить. Был бы ротмистр, а камерой мы его обеспечим.