В вестибюле Аничкова дворца я принял от раззолоченного лакея шинель, фуражку и шпагу. Да, коль скоро императора во дворце нет, то с оружием приходится поступать на общих основаниях — сдавать при входе.

Посмотрел на часы — половина девятого, батюшка, скорее всего, уже дома, скоро накроют на ужин.

Сто раз мне говорено было, что лицам моего чина и положения не положено… нет, тавтология, нужно другое слово подобрать, но в голову ничего не приходит. В общем, надворным советникам следует не пешком по темным улицам шариться, а брать извозчика и отправляться домой исключительно на конно-колесном ходу.

Так нет же, до сих пор какие-то студенческие замашки, решил пройтись вдоль набережной Фонтанки, полюбоваться осенней водой — на что она будет похожа, на свинец, или на сталь? — потом свернуть на Пантелеймоновскую улицу, пройти на Литейный, а там уже до Фурштатской рукой подать.

Спрашивается, а чего любоваться на воду, если луна спряталась в густых тучах, фонари горят через один, и почти ничего не видно?

Зато слышен плеск волн о гранит, а еще доносившиеся крики и матюги. Что за дела? Идущий передо мной дядька резко повернулся и побежал назад, а я шел вперед, представляя себя атомоходом во льдах Арктики.

Темновато, но удалось рассмотреть, что два мужика нападают на одного, а тот молча отмахивается. Дерется неплохо — это я как бывший профессионал говорю, но пропускает удары, а чуть в стороне стоит еще один бандит — здоровенный бугай. Если и этот вступит в драку, то шансов у парня нет. Но пока не вступает, потому что места здесь мало, а зайти сзади мешает гранитный поребрик. Или, нападавшие прекрасно знают, что следует измотать противника, а это лучше делать, когда нападают не одновременно, а по очереди. Один бьет, второй отдыхает.

А парень-то не мастеровой или торговец, а офицер. Фуражки на голове нет, сбили, но форменная шинель, медные пуговицы и погоны различимы даже в сумерках. А рядом с офицером на корточках сидит женщина, закрывающая голову руками. Грамотно села!

Умный человек, на моем месте, побежал бы звать на помощь городового, но я не настолько умный. Тем более, что тут женщина, а еще и офицер. Считай — наших бьют! И куда я после этого денусь?

— Отставить! — рявкнул я.

Драка ненадолго затихла, но появление одинокого путника в чиновничьей шинели бандитов не испугала, а петлицы и крест тоже впечатления не произвели. И офицер не воспользовался случаем, чтобы прорваться ко мне. А, так рядом с ним дама, которую он не может бросить.

Один из нападавших — невысокий, но верткий, кинул здоровяку:

— Тимоха, разберись с чинушей, тока насмерть не убивай. Убьешь — сам потом топить станешь.

Ничего себе заявочки! Не иначе, не просто гоп-стопники, а бандиты-убийцы. И слово-то какое чинуша, словно бы из советского времени.

Тимоха, услышав приказ, заступил дорогу. Вытаращившись на меня, сплюнул себе под ноги.

— Слышь, чинуша, шел бы ты мимо, целей будешь, — хмыкнул здоровяк, а я тоже хмыкнул в ответ:

— Щаз, только трусы подтяну.

— Чё? — не понял Тимоха.

— А чё, так через плечо, не горячо? — отозвался я, расстегивая шинель, чтобы не сковывала движения.

— Чё — не горячо? — слегка опешил Тимоха. Вон, даже вскинутую руку, опустил.

— А горячо, так перекинь на другое плечо, — посоветовал я и нанес первый удар.

Классика. Не знаешь что делать, бей первым, а там будет видно.

Кто другой от моего удара сейчас бы должен уйти в глубокий нокаут. Все-таки, прямой в челюсть, вес у меня изрядный, а в удар я вложился хорошо. А этого только откинуло на пару шагов, и кепка с него слетела. Зато мой кулак заныл так, словно я бил не в челюсть, а в тот самый гранит. Рука в перчатке, но такое чувство, что костяшки сбил даже через прочную кожу.

— Н-ну, паскуда, — сказал Тимоха и, снова сплюнул. Потрогал челюсть, словно ставил ее на место, сказал с неким уважением: — А знатно ты мне в рыло в… л. Н-ну, не взыщи чинуша.

Кулак у парня с мою голову, но от размашистого удара я ушел легко, а еще и врезал правой ему под ребра, а левой приложил в челюсть.

Нет, ну до чего же живучий! На ринге бы он точно «поплыл», а тут пофиг. Парень постоял с полсекунды, башкой потряс. Откуда такие берутся? Ему бы в будущее попасть, так все чемпионские пояса бы взял.

— Л-ладно, сам напросился, — выдохнул Тимоха, вытаскивая из-за голенища нож.

Здоровяк согнулся, растопырил руки. Я уже говорил, что сумерки, видимость скверная, но я отчетливо видел белые зубы, белки глаз, а еще почему-то лезвие ножа. Тимоха всерьез собрался меня убить. И я каким-то шестым, или девятым чувством понял, что парень это делать умеет.

Эх, ну почему отец меня на бокс отдал, а не на самбо? Сейчас бы я ловким приемом выбил оружие, да и заломал здоровяка. Но самбо в девяностые годы еще не в моде было, да и тренеров не хватало.

С ножом в руках бандит выглядел еще опаснее и, почему-то, стал шустрее. Ловко отбил мой удар, сделал выпад, от которого я едва ушел. А мне еще пришлось краешком глаза следить, чтобы сообщники здоровяка не ударили в спину. Но нет, они сами заняты, а офицер не желает сдаваться и продолжает отмахиваться, пусть и устало. Но все равно, долго не выдержит. Он и так молодец, что до сих пор держится.

Я снова попытался ударить, но уже хуком, попал, но вскользь, отпрыгнул. А тут еще и шинель мешает — а скидывать некогда, да еще и шпага путается в ногах.

Так, шпага?

— Ты чё, думаешь железкой своей дотянешься? — усмехнулся Тимоха, когда я выхватил свое наградное оружие.

Фехтовальщик бы сейчас сделал пару-тройку движений, и здоровяк упал. А я? Фехтовать не умею, а просто махать шпагой туда-сюда бесполезно, клинок слишком легкий. «Восьмерку» выписать сумею, вот и все. Если бы при мне была шпага пехотного образца, подаренная Абрютиным, тогда да, что-то да получилось. А эта чиновничья, она даже не из стали, а из железа. Мне бы сейчас полено, как в старые-добрые времена или лопату.

А я вдруг вспомнил, как меня учили танцевать вальс. Зря, что ли Леночка старалась?

— Раз-два-три, раз-два-три! — прошептал я сам для себя, приставными шагами делая полукруг, вытягивая вперед руки, словно пытаясь удержать партнершу, а потом, оказавшись сбоку от Тимохи, сделал выпад, нацеливаясь точно в шею противника, но тот дернулся и клинок угодил чуть выше.

— А-а-а! Убили! — завопил здоровяк, падая на колени и роняя при этом нож.

Мать честная, я же не этого хотел! Я и всего-то собирался уколоть бугая, отвлечь его, а клинок шпаги, словно сам по себе, проткнул обе щеки насквозь. Как это так?

Минус тебе, господин следователь. Должен бы и сам знать и помнить, что человеческое тело — очень мягкий материал, его способно пробить не то, что железо, а даже дерево.

— Убили! Насмерть убили! — продолжал орать Тимоха, зажимая обе щеки руками. Решил, видимо, что кровь хлещет потоком.

Ну да, из курса судебной медицины помню, что раны эти не опасные, но болезненные. Там и крови-то почти нет. То есть, кровь-то есть, но ручьем не течет.

— Э, ты чё натворил-то⁈ — завопил низенький главарь, отвлекаясь от офицера, а зря, потому что тот, воспользовавшись ситуацией, совсем не по благородному заехал бандиту сапогом между ног, а когда тот согнулся, еще и добавил сверху.

А третий, замерший на мгновение, в припадке праведного гнева и ярости кинулся на меня, желая отомстить за раны товарища. Раззудись плечо. А вот защита у парня не поставлена. Это зря, потому что его наскок я встретил прямым ударом в лоб. Эх, не подумал, что в руке у меня оказалась многострадальная шпага. Эфес, если точнее.

Хрясь. Дзинь.

Твою ж мать, ну кто же такие шпаги-то делает? Эфес, не выдержав удара и встречи с твердой человеческой костью, развалился, клинок упал на мостовую. Но зато упал и третий бандит.

Вспомнились мушкетеры, которые умудрялись лупить горожан эфесами шпаг, не вынимая из ножен, и не ломая их. Так то мушкетеры, а не чиновники.

Ну вот, враги повержены, мы победили. А я, как последний дурак, до которого долго доходит, вдруг вспомнил, что у меня в кармане лежит полицейский свисток, которым я последний раз пользовался… Не помню, а пользовался ли вообще? Нет, в Череповце было дело, воспользовался, но по какому случаю?

Подать сигнал удалось не сразу, потому что свисток забился каким-то сором, скопившимся в кармане шинели.

Вначале получился лишь жалкий писк, но потом свисток «заработал», и свистнул я вполне качественно, хотя и дыхание во время драки сбилось и руки немного дрожали. Нехорошее это дело с людьми драться, да и отвык я от физической нагрузки, дыхалку сбил. Срочно нужно если не спортом, так физкультурой заняться.

Раненый здоровяк, между тем, уже не орал благим матом, а только поскуливал, продолжая закрывать щеки руками. Ишь, резкая боль ушла, в себя приходит. А вот этого нам не надо.

— Сиди где сидел, а иначе на кровь изойдешь, — настрожил я, а потом, закрепляя слова, похлопал ладонями по его же рукам, и здоровяк снова заверещал.

— Иван, — протянул я руку офицеру, успевшему поднять свою фуражку и водрузить ее на законное место, сиречь, на голову. Как же офицеру, да без фуражки?

— Так я вас сразу узнал, Иван Александрович, — пожал мне руку офицер. — Спасибо вам огромное.

— Алексей Павлович, каким судьбами? — удивился я.

Поручик Салтыков, с которым мы два раза ехали от деревни Мятлово (я даже название запомнил) в Санкт-Петербург. В первый раз его чуть Анька на дуэль не вызвала, а во второй раз мы с ним беседовали о графе Толстом и о «толстовстве». И чего он кулаками-то махал, если у него сабля имеется?

— Сослуживец приболел, ходил навестить, — пояснил поручик. — Шел к себе на квартиру — я недалеко живу, вижу, что бандиты барышню пытаются ограбить. Вначале хотел словами воздействовать, но пришлось драться.

Так, а где у нас барышня?

Барышня у нас на месте, уже поднялась, пытается привести себя в порядок, пальтецо отряхивает.

— Иван Александрович, спасибо вам, а особенно господину поручику. А господин поручик — настоящий рыцарь. Ну, и вы тоже, особенно со шпагой.

Нет, определенно, город Санкт-Петербург — это деревня. Причем, она размером с Борок. И тут знакомые, и там земляки. А в нашу сторону уже бегут двое городовых. Сапожищами так топают, что вся рыба в Фонтанке разбежится и мигрирует в Финский залив, минуя Неву.

Барышня почему-то занервничала.

— Стеша, у тебя вид на жительство есть? — поинтересовался я.

— Был, но я его дома забыла, — быстро отозвалась Стешка.

Уж слишком быстро, чтобы быть правдой. А я прежде ее о документах не спрашивал, так ведь и надобности не было.

Про вид на жительство из вежливости спросил, из-за поручика. Ежели, что и есть из документов у мадмуазель Стефи, то только «желтый билет». Но сомневаюсь, что Стешка его выправила. Все-таки, на панели она не стоит, а если и стоит, то нечасто, нет такой надобности.

— Стешенька, ты сейчас быстренько от нас убегаешь, берешь извозчика, и уматываешь к себе, — кивнул я барышне. — А мы с господином поручиком делаем вид, что не успели тебя задержать. Деньги на коляску имеются? Вот и прекрасно, а теперь все, дуй отсюдова. С документами мы потом решим, позже, когда увидимся.

Стешка девка умная. Понимает, что с полицией ей лучше не связываться. За проживание без документов вернут на историческую родину. И покровитель не спасет, и я помогать не стану.

Девушка не побежала от нас сломя голову, а исчезла тихонько, мелкими, но достаточно быстрыми шажками ушла с набережной и растворилась в темноте, затерявшись среди домов.

— Знакомая ваша? — как бы между делом поинтересовался поручик, наблюдая за приближением полицейских, которые не просто бежали, а еще и свистели в две дудки. Наверное, два полицейских свистка должны что-то да означать?

Салтыков, пусть и весь из себя романтик, но не дурак, и определить, кого он сейчас спасал, вполне способен. Приличная барышня в эту пору дома сидит, книжки читает.

— Хуже, — вздохнул я. — Стеша — это не просто знакомая, а моя землячка, из Череповца, как и я. Предлагал я ей за ум взяться, работу найти, даже с деньгами мог бы помочь, но не хочет…

Вру. Ничего я Стешке не предлагал, смысла не видел. Конечно, попроси она о помощи, помог бы деньгами (в разумных пределах), и с документами (муж, проживающий в Череповце, разрешил жить отдельно), но это ее выбор.

Но врать не стану, имеется еще один важный момент. Стешка мне уже помогала, и убирать ее из столицы на «историческую» родину — не в моих интересах. Кто знает, не понадобятся ли мне ее услуги?

Информационные, если кто-то не понял…

— А что мы полиции говорить станем? — поинтересовался поручик.

— Всю правду, и только правду. Вы заступились за женщину, я вам помог, а то, что женщина убежала, в чем тут наша вина? Полиция прибежит, пусть ее и ловит.

А городовые уже добежали до нас. Узрев, что перед ними судейский чиновник в немалых чинах и с орденами, да еще и поручик рядом, слегка струхнули. Один из полицейских, вроде, знакомый. Ну да, участок-то господина Сакса, меня тут знают. И чего-то стесняются городовые.

Посему, пришлось брать командование на себя.

— Молодцы, быстро прибыли, благодарю за службу, — веско произнес я. — Высвистывайте подкрепление, ищите извозчика, а этих архаровцев пакуйте до утра в камеру. Завтра с утра приду, показания дам.

— Ваше высокоблагородие, а может, прямо сейчас? — попросил тот городовой, что постарше, с погонами фельдфебеля. — У нас в участке только младший помощник пристава, второй день на службе, ничего толком не понимает, а его высокоблагородие только завтра будет.

Фельдфебель, разговаривая со мной, присматривал за злодеями, а когда увидел движение одного из них — того, которого я принял за главаря, умело треснул его по затылку эфесом своей «селедки», не вынимая оружие из ножен. Вот уж, точно, Портос! Приложился качественно, но не убойно. Сознание главарь не потерял, но стоял себе на коленках смирненько, словно зайчик.

Младший помощник пристава, насколько я помнил, кандидат на должность пристава или старшего помощника. Обычно, из армейских офицеров, пожелавших сменить род деятельности. Если второй день на службе, то проку от него мало.

— А подкрепление мы уже вызвали, извозчик сейчас прибудет

— Съездим, господин поручик, дадим показания? — предложил я. — Или вы только с военным следователем общаться готовы?

Ни полицейский, ни следователь не имеют права задерживать офицера, если тот не желает давать показания. Надеюсь, поручик Салтыков не станет упрямиться?

— А что еще остается делать? — развел руками поручик, а потом автоматически ухватился за эфес форменной сабли. Нет, ну что же ты ее не вытаскивал?

Чтобы засунуть задержанных бандитов понадобилось два извозчика и четыре городовых. А мы с фельдфебелем и поручиком решили пройти пешком, тем более, что до участка рукой подать. Нет, определенно Александро-Невская полицейская часть становится для меня родной. А еще Каланчовская, Адмиралтейская, Коломенская. А скоро и все остальные и прочие.

Прежде чем идти, я собрал останки своего оружия — сломанный клинок, помятый эфес. И орден святой Анны покорежен. Некогда Владимир был попорчен, а теперь и Анна. Надо будет специальную шкатулочку завести, в которую стану складывать предметы, пострадавшие во время службы. Разбитые часы, ордена. Жалко, что пуля, выпущенная из ружья дезертира, затерялась в череповецкой грязи. Еще бы полено, которым я кузнеца лупил.

— Иван Александрович, а без меня вам никак нельзя обойтись? — спросил вдруг поручик.

— А что такое? — удивился я.

— По службе у меня неприятности могут быть, — вздохнул поручик.

— А что по службе? — не понял я. — Вы же не в кабаке скандалили, драк пьяных не затевали, а напротив, совершили благородное дело — женщину спасали.

— Я ведь сейчас в казарме должен находиться, — признался поручик и пояснил: — Я нынче дежурством с товарищем поменялся, должен в полку пребывать. Ежели из полиции командиру сообщат, может нехорошо получится. Больших-то неприятностей не случится, но все равно, не хотелось бы. И сам получу по первое число, и товарища подведу, а еще и батальонного нашего.

Не знаю, может, мудрит поручик, слишком страхуется. Но если опасается товарищей подвести, да непосредственного командира, тогда ладно.

— Бегите… господин поручик, — махнул я рукой, едва удержавшись, чтобы не назвать его по имени-отчеству. — Будем считать, что я пришел на помощь неустановленному офицеру.

Юридическая коллизия, блин. Потерпевшей нет, еще один потерпевший — он же свидетель, тоже удрал. Остается в гордом одиночестве надворный советник Чернавский, задержавший бандитов. Но ведь и я нынче потерпевший, а еще лицо, пытающееся пресечь хулиганские действия неизвестных лиц. По Уголовному Кодексу РФ это для троицы являлось бы отягчающим фактором, а что по Уложению о наказаниях, надо смотреть. Нет у нас ни статьи, предполагающей наказание за хулиганство, ни даже термина.

Само-собой, что городовые рапорта напишут, подтвердят, что и дамочка была, и офицер.

— Иван Александрович, ей-богу, сбегаю в казарму, командиру завтра с утра покажусь, а потом готов и показания дать, — клятвенно пообещал Салтыков, скрываясь в ночи.

Ага, даст он показания. Свищи теперь. Найду, конечно, если понадобится, но может и не понадобится.

Но и меня одного вполне хватит, чтобы закатать всю троицу годика на три-четыре, а то и побольше. Нападение на судебного следователя! Не открутятся, и не отвертятся. А если к этому делу Казначеева подключить с его парнями (а они подключится), то еще какие-нибудь темные делишки всплывут!

Впустила меня Маша. Я кивнул девушке, стянул перчатки (правую придется выкинуть, значит, и левую тоже), осторожно пристроил на табурет газетный сверток, лязгнувший металлом и поинтересовался:

— Что у нас нынче?

— Барин и барыня спят, молодая барыня не спит, ждет, — доложила Маша. — Велено вас сразу в ванну вести, потом кормить станем.

— А девчонки?

— Барышни норовили вас дождаться, но Елена Георгиевна их спать загнала.

Вот и правильно. С Еленой Георгиевной, это не с матушкой, с ней не забалуешь. Графиня Чернавская-старшая обретенных дочек холит и лелеет, потакает, а младшая графиня быстро младших сестренок спать загонит, не посмотрит, что фрейлины.

Горничная с трудом сдерживала зевоту, и мне стало стыдно. Времени половина первого ночи, а она не спит.

— Маша, шла бы ты спать, — предложил я. — Я уж как-нибудь сам разберусь, и умоюсь, и поем.

— Да не, я завтра посплю, — отмахнулась горничная принимая шинель. Тряхнула, собралась пристроить на вешалку, ахнула: — Батюшки, Иван Александрович, кто это вас так?

М-да… Левая пола шинели разрезана. А я-то это и не заметил.

— Так это, за гвоздик зацепился, не обращай внимания, — заюлил я.

— Иван Александрович, нешто я совсем дура? — обиделась Маша. — У меня ж сынок подрастает, знаю я, как за гвоздь цепляются. А тут ровненько, будто бритвой по вам чиркнули. Дайте-ка я вам бок посмотрю — не зацепило? Не ранили часом?

Горничная, не спрашивая разрешения, ухватила меня и развернула к себе. Усмотрев, что мундир цел, значит, и бок у барина в порядке, закрестилась.

— Ой ты, слава те господи, — выдохнула Маша. — А я уж хотела к Анне Игнатьевне бежать.

Анна Игнатьевна у нас слывет целительницей. Всех лечит. И горничных, и прочих.

Я же, тем временем, критически осматривал шинель. Как вещественное доказательство она мне ни к чему — факт нападения зафиксирован, а вот проблем испорченная одежда прибавит. Поручить Маше, чтобы заштопала? В штопаной ходить неприлично, а та, другая, она у меня зимняя, на меховой подкладке. Дела. Впрочем, имеется еще накидка, которая крылаткой именуется, от ветра спасет, а скоро уже ноябрь, это уже зима. Ну, почти зима. Как-нибудь да перекантуюсь. И будет повод заказать новую шинелку. Но есть один момент.

— Маша, выручай, — попросил я.

— А что надо сделать? Говорите, я все для вас сделаю!

И смотрит на меня с таким видом, словно из окошка сигануть готова.

— Машенька, что бы такое придумать, чтобы была причина эту шинель выкинуть? Так, чтобы пореза никто не увидел, особенно Елена Георгиевна. Понимаешь, о чем я? Как нам эту шинель испортить?

Маша думала не слишком долго, потом сказала:

— А с шинелью так можно — я, вроде бы, ее чистила, потом сушила, а по дурости в печке угли горячие пошерудила, не доглядела, а один стрельнул, дыру прожег. Вину на себя возьму. Годится?

— Умница! — похвалил я девушку. Так бы взял, да расцеловал от избытка чувств, но нельзя. Сказал другое:

— Я тебя потом поругаю, даже ногами потопаю для приличия. Главное, чтобы никто не знал.

Надеюсь, Леночку удастся обмануть? Главное, чтобы Анька не догадалась.