Я чуть замешкался, а Казначеев уже поторапливал.

— Иван Александрович, так кто это?

Вишь ты, сыщик копытом бьет, желает убийство раскрыть. Что же, поможем. Опознание трупа, иной раз, половина успеха.

— Записывайте — Синявский Игорь Модестович, дворянин, отставной поручик, выдававший себя за отставного майора. Возраст… — призадумался я, вспоминая, — слегка за тридцать. Специализация — брачные аферы. Он у меня в Череповце по одному делу проходил, мне его из Петербурга этапировали.

Кого-то другого я бы пожалел, но глядя на труп Синявского, почему-то не ощутил в себе ни капли жалости. Это плохо? Но в свое собственное оправдание могу сказать, что и злорадства не испытывал. Брачных аферистов не уважаю, но душить я бы их не стал. Вот, если бы их можно было топить, тогда стоит подумать…

— Синявский… Синявский, — принялся вспоминать Казначеев. Так и не вспомнив, покачал головой: — С брачными аферистами ни разу не сталкивался, так что, не упомню.

Пояснил:

— У нас брачными аферистами Петька, то есть, Суровцев Петр Иванович занимается.

— Суровцев? — переспросил я. Вспомнилось, как Виноградов, оттирая водкой руки, испачканные в типографской краске, рычал на какого-то Суровцева: — Это не тот ли Суровцев, который недалеко от закутка вашего начальника сидит?

— Он самый, — подтвердил Казначеев. Хохотнул: — Петр, хотя и выглядит полным оболтусом, но свое дело знает. У него и учет по аферистам имеется, и сам он не один раз шельмецов ловил. Бывает, знаете ли, когда барынька вдруг опамятует, да к нам бежит — дескать, отдала деньги, спасите-помогите.

— И как, удается помочь? — поинтересовался я.

— Редко, — вздохнул Казначеев. — Мошенники, которые к барышням незамужним да вдовушкам в доверие втираются, народ хитрый. Ежели сам не признается, что деньги вымогал — ничего не докажешь. Иных до суда доводили, а там адвокаты хвосты пушат — мол, добровольно деньги давала, криминала тут нет. А присяжные лишь посмеются — мол, дура-баба, сама виновата, коли имение мужнино на мошенника спустила. Могла бы и догадаться, что тебя, старую клушу, молодой красавец за деньги любит, а не за твою красоту.

Тут я согласен с коллежским секретарем. Даже в моей реальности альфонсам да прочим паразитам, при наличии электронных средств — когда записывают уговоры и обещания, удается отмазаться от наказания.

— Мошенник этот и в Череповце успел наследить? Как и успел?

— Он по почте мошенничал, — пояснил я. — Но он у меня не по мошенничеству проходил, а по убийству. Я его подозреваемым считал и запрос в МВД посылал. У вас на него материалы должны быть.

Допустим, в само министерство запроса не посылал, а писал отцу, но это одно и тоже. Но ведь товарищ министра откуда-то брал данные на мошенника, а кроме, как из Сыскной полиции, больше неоткуда.

Я вкратце пересказал Александру Алексеевичу историю бедной Зиночки Красильниковой. И о том, как в юности ее совратил мерзавец, сбежавший от мести Красильникова-старшего в Питер, и о том, как пользуясь ее добротой, желанием женщины обрести свое счастье, отставной поручик вытягивал из нее деньги на «лечение дочери». Про убийцу Зиночки — парикмахера Ваньку Сальникова, обокравшего «пахана» из Вязовской лавры, Казначеев знал, рассказывал я ему.

А вот о том, какую «воспитательную работу» мы с Абрютиным провели в отношении Синявского, я пока промолчал. В принципе, это было не совсем законно, а я-то в глазах моего кума имею репутацию законника.

А еще — ежели, предположим, Синявского убили из-за очередной женщины, которую он облапошивал, получается, зря мы с исправником его два месяца казенной пищей кормили. Обидно, понимаете ли. Моя недоработка как педагога.

— В общем, — подвел итоги Казначеев, — Как только здесь, на месте, определимся, так я к Петьке и подойду. Все, что у него на Синявского имеется, включая его баб и адреса, мы посмотрим. Вдруг да и на убийцу выйдем?

На месте определиться… Кажется, и сказано много, и ни о чем.

— А вот и господин следователь явился, — обрадовался Александр Алексеевич.

И точно, в нумер вошел мой коллега — совсем еще молодой, не больше тридцати лет, но уже титулярный советник.

Нет, не подумайте, что чванюсь, но из-за чинов с орденами иной раз кажется, что мой возраст составляет не двадцать два года, а лет сорок. А что такое тридцать лет? Фи.

— Здравствуйте господа, — строго сказал следователь, обращаясь к сыскарям. Правильно, следователь должен выглядеть для Сыскной полиции страшным зверем, чтобы боялись и уважали. Но завидев меня, спал с лица: — Ваше Сиятельство, а вы тут зачем? Это же мой участок.

Следователя этого я знал лишь шапочно. Кажется, зовут Александром Дмитриевичем, а фамилия у него Буров. Я бы вообще не был с ним знаком, но он раньше сидел на одном этаже со мной, а нынче, значит, попал на участок?

— А вы сюда каким боком? — поинтересовался я, протягивая парню руку.

Буров, осторожно пожимая графскую длань, скривился:

— Прежний следователь на пенсию вышел, участок нынче пустой. Вот, господин прокурор меня сюда и определил. Говорит, временно. Но, сами понимаете… Четыре дела у меня в производстве, не знаю, где время взять[1]!

Ну да, это я понимаю. Текучка кадров, недостаток сотрудников «на местах». Не стоит у Министерства юстиции очередь из желающих занять должность следователя. Перевод из «центрального офиса» в участок формально понижением не является, но такие переводы мало кто любит.

Если кто-то считает, что мой коллега сейчас устроит скандал, примется качать права — мол, кто это поел из моей чашки, то будет глубоко неправ. Во-первых, Буров знает, что следователь по важнейшим делам сам имеет право выбирать себе дело. У нас ведь поводом к открытию уголовного дела является «Извещение о совершении преступления». Так что, можно считать появление Казначеева в моем кабинете, и его информация об убийстве именно извещением.

Но это формально. Во-вторых, (а это самое главное) любой нормальный чиновник всегда рад, если его работу выполнит кто-то другой. Только в фильмах следователя наказывают тем, что отстраняют от дела, а в реальности совсем по-другому. Взяли мое дело? Ну так и слава богу, меньше мороки. Премия по итогам года и так будет, жалованье прежнее.

Но я господина Бурова разочарую.

— Я, Александр Дмитриевич нынче выступаю в роли опознавателя, — кивнул я на тело, лежавшее на кровати. — Так уж все вышло, что я этого господина знаю. Вернее, — поправился я, — знал господина Синявского при жизни. И вот, по просьбе наших коллег из Сыскной полиции провел опознание. Для вас потом рапорт напишу, — пообещал я, — а вы его в дело вошьете. Авось мои сведения пригодятся для раскрытия преступления.

Буров, явно мечтающий о том, что следователь по важнейшим делам сейчас его отпустит, еще раз скривился, а Казначеев подлил масла в огонь.

— У вас, господин титулярный советник, еще другая работа имеется на сегодня, — сообщил Александр Алексеевич. — В Кузнечном переулке ночью доходный дом Шахина обнесли — четыре квартиры, где жильцов нет, двери вскрыли. Что украдено пока неизвестно, но что-то вынесли. Не иначе, мебель. Я туда пока Григорьева послал, пусть походит, поспрашивает, извозчиков опросит — наверняка вывозили, но надо бы и следователю подойти. Мы, как здесь все закончим, сразу туда. И вы, как тут закончите, тоже туда подходите.

Буров, чтобы не выругаться, стиснул зубы. Я его понимаю. И убийство надо расследовать, и кражи. На кражи бы эксперта-криминалиста послать, отпечатки пальцев снимать, но…

Вот ведь, какая незадача.

Такие совпадения, как несколько преступлений подряд, да на одном участке, бывают. Не часто, надо сказать, но случаются. Как в поговорке — то густо, а то пусто. И убийство, по уровню сложности и важности, стоит на первом месте, нежели квартирные кражи. Уж когда сыскари освободятся — бог ведает. Конечно, в Кузнечный переулок отправятся и полицейские в мундирах, во главе с приставом, что-то поделают, но от них нечасто польза бывает. Но это уже не моя печаль.

Я уже собрался уйти, но посмотрев на несчастное лицо Бурова, передумал. И впрямь — как-то неудобно стало. Я буду сидеть в кабинете, писать свой Тематико-экспозиционный план, а человеку придется крутиться и туда, и сюда.

— Идите-ка Александр Дмитриевич в Кузнечный, — предложил я. — Сделаете протоколы осмотра, примете жалобы потерпевших, домовладельца опросите… Ну, чего я вас учить буду? Сами знаете, лучше меня. А я пока тут побуду, поработаю. Посмотрим, что и как, первоначальные следственные действия проведу, а там видно будет.

Титулярный советник Буров горячо пожал мою руку и убежал, надеясь, что не передумаю. И правильно. Он сейчас прибежит в «обнесенный» дом, быстренько сделает первичные следственные действия, всех допросит, а уж отыщут ли сыщики воришек — бог ведает. А мне тут возись… И я Леночке записки не отправил, что на обед не приду. Впрочем, супруга знает — если Иван не пришел, значит, что-то случилось.

— Вот, как всегда — если с Казначеевым свяжешься, так на свою задницу приключений найдешь, — пробурчал я, пытаясь присмотреть себе удобное место, куда можно пристроиться и начать писать главный документ — Протокол осмотра места происшествия.

Наверняка Александр Алексеевич слышал мою ворчание, потому что только улыбнулся. А ведь наверняка заранее знал, что я за дело возьмусь. А если не знал, так предполагал.

В соседней комнате стоит письменный стол, было бы удобнее писать именно на нем, но в этом случае осмотр будет некачественным. Посему — пожертвую удобствами ради точности.

Устроившись на стуле (а бывало, что и стоя приходилось писать), на второй положил свою волшебную папочку, и принялся за работу.

Эх, канительное это занятие. Смотрим, как полагается, слева направо, фиксируем всю имеющуюся мебель, описываем положение трупа, лежавшего на кровати… Стоп.

— Изначально покойник как лежал? — спросил я у коллежского секретаря.

— Поперек кровати лежал, как коридорный сказал, — доложил главный сыскарь. — Покрывало было сбито, говорят, потом поправили…

Твою мать… Покрывало они поправили, и тело уложили. Башку бы коридорному оторвать, а потом не на плечи, а в иное место поставить.

— Коридорного первым на допрос доставить, — приказал я. — Составьте мне список всех, кто здесь был.

— Уже составили, — ответил Казначеев. — Список имеется, со всеми данными. И парни мои всех опросили, кого застали. Последним покойника живьем сам хозяин видел.

Приятно иметь дело с толковым человеком. Впрочем, зачем я хвалю Казначеева, если это его прямые обязанности? Задача Сыска преступления раскрывать, а моя задача преступника на скамью подсудимых определить.

Впрочем, чрезмерно торопиться не стану, для начала почитаю объяснения, взятые сыскарями, составлю график, а там и начну работать. Но этом потом, завтра-послезавтра.

И мне еще нужно доктора допросить, который смерть зафиксировал. Вот ведь, не догадались его до моего приезда попридержать, лови его теперь.

В Протокол внесу запись о положении тела на момент осмотра, и никак иначе. Позже коридорного допрошу, он мне еще и схему составит.

Теперь придется вставать, осматривать тело, записывать — во что был одет покойник? Более подробно в морге рассмотрим, когда разденем.

Пока лишь внешний осмотр. Это все обязательно, в таком деле мелочей нет. И цвет штанов обязательно записать, и указать, что левая пола пиджака имеет небольшую дыру (или отверстие?) треугольной формы, со слегка обугленными краями. Вероятно, пиджак прожгли во время глажки. И что это нам дает? Либо то, что прислуга неаккуратная (как моя Анька, в свою бытность Нюшкой мундир сожгла — я не забыл!), либо то, что господин Синявский собственноручно гладил пиджак. Возможно, это знание нам где-то и пригодится, но, скорее всего, что нет. Но все равно фиксируем.

Рубашка несвежая. И в платяном шкафу чистого белья нет. Стало быть, гостиничный номер — это его временная берлога, а настоящее жилье в другом месте. Впрочем, это я и так знал, просто еще один факт.

Что-то на шее покойного не так. Багровая синева — след от руки (или рук?) убийцы, это понятно. А что за розовая сыпь по горлу? Нет, не сыпь, а какая-то пыльца. Пыльца в октябре месяце?

Не удержавшись, слегка дунул и «пыльца» полетела.

— Александр Алексеевич, а что тут за хрень? — спросил я у Казначеева.

— Ох, Иван Александрович, — с досадой отмахнулся Казначеев. — Это у нас Сатрапов инициативу решил проявить. Взял у одной постоялицы пудру, да горло обсыпал. Потом собирался труп на Офицерскую отвезти, к фотографу, чтобы снимок сделать. Он ведь, как с той шкатулкой к господину Виноградову приехал, а на ней пальчики дворника отыскали — теперь в героях ходит.

— Он что, решил отпечатки пальцев с горла Синявского снять? — догадался я.

— Ага, собирался, — кивнул Александр Алексеевич. — Но я как увидел, так сразу его обматерил и велел идти свидетелей искать. А что, я неправильно сделал? — забеспокоился коллежский секретарь.

— Нет, вы правильно поступили, — сказал я. — Следы пальцев рук снимают с твердых поверхностей — с дерева, со стекла. И то не каждая поверхность подойдет. С человеческого тела их не снять, как не старайся — кожа деформируется, никакие потожировые следы не удержатся. Но парень все равно молодец, вы уж его шибко-то не ругайте.

— Так я и не спорю. Парень толковый, а коли иной раз пинать, чтобы не заносило — так и совсем золотой.

Пинать, это никогда не вредно, если по делу. А Сатрапов и на самом деле молодец, инициативу проявил. Определенно, человек на своем месте. А то, что он некоторых вещей не знает, так ничего страшного. У нас про отпечатки пальцев вообще мало кто знает, а Сатрапов уже и преступление раскрыл и сам додумался до фиксации потожировых следов. Пожалуй, следует его потом в полицейскую академию определить.

— Вы меня потом с Сатраповым познакомьте, — попросил я. — Судя по всему, интересный человек.

— Познакомлю, — пообещал Казначеев, а потом с тревогой спросил: — Вы его в следователи переманивать станете? Так у него никакого образования нет, кроме армейского. Он читать-писать на службе научился, куда ему в следователи?

Судя по тому, что Александр Алексеевич беспокоится, как бы парня куда не переманили, агент Сыскной полиции Сатрапов — ценный кадр.

— Не стану я никуда Сатрапова переманивать, пусть он в Сыскной полиции служит, больше пользы, — улыбнулся я и пояснил: — А вот об учебе для агента, да о его классном чине надо подумать.

— О чине подумать надо, — согласился Казначеев. — Вот только, пусть он еще пару годиков в простых агентах потрется, опыта поднакопит, тогда и думать надо.

Вот тут Казначееву лучше знать. Он сыскарь от бога, своих подчиненных лучше знает, ему и решать.

— Что в карманах у покойного было? — посмотрел я на Казначеева.

Александр Алексеевич кивнул, отошел к подоконнику, на котором стоял бумажный пакет и лист бумаги.

— Вот, не извольте беспокоиться, — тряхнул Казначеев пакетом, а потом взял лист бумаги. — Ценности и деньги убийца не взял. Здесь часы золотые с цепочкой, запонки с жемчугом, бумажник в котором двести двадцать рублей с мелочью, носовой платок. Все заактировано. Проверять станете?

Я кивнул. То, что сыскари акт составили, это они молодцы. Но проверять все равно придется, потому что мне содержимое карманов придется в собственный документ вставлять. В том смысле — что не само содержимое, а перечень. Ну, все поняли.

Я посмотрел личные вещи, обратил внимание на часы. Помню, как Синявский, сидя передо мной, демонстративно щелкал крышкой — дескать, времени у него нет, а тут еще в какой-то Череповец вытащили.

Часы, кстати, остановились. Часовая стрелка замерла на одиннадцати часах, а минутная — на половине шестого. Это что-то значит? Скорее всего, только то, что Синявского убили до того, как он успел завести часы. Завод кончился, часики остановились.

[1] Фи, четыре дела. У автора бывало и по шесть «светлых», и по двадцать «темных» одновременно.