— Давно мы с тобой вдвоем в кофейню не заходили, — сказала Аня, когда мы перешли Невский проспект и устроились в одной из кафешек.

Я только пожал плечами. Анечка и сама должна понимать, что я нынче человек женатый, и мне положено по кафешкам не сестричку водить, а супругу. А еще опасался, что если мы с Анькой пойдем куда-то вдвоем, то обязательно, по закону подлости, напоремся на кого-то из моей прежней жизни. Вернее — из жизни моего реципиента. Оно мне надо?

Только раскрыл рот, чтобы что-то ответить, как барышня приподнялась над столиком, кивнула кому-то и расплылась в улыбке.

— Знакомого встретила? — поинтересовался я.

Надеюсь, мой вопрос прозвучал не слишком ревниво? Сестренке шестнадцать, самое время влюбиться в какого-нибудь оболтуса, потом переживать из-за сердечных мук. А мне ведь ее утешать придется…

— Знакомую, — поправила меня сестричка. От сердца у меня отлегло, а Анька пояснила. — Бывшая фрейлина государыни — Ольга Борисовна. У нее батюшка при дворе служит, она к нему в гости приезжала, заодно государыню навестила, нас и познакомили.

Я хотел посмотреть — что за бывшая фрейлина, но ее заслонила спина официанта. Не разглядел, так и ладно.

— А почему бывшая? — спросил я. Не то, чтобы это меня интересовала, а так, для поддержания разговора.

Анька собиралась ответить, но теперь официант подошел к нам. Мы заказали по любимой пироженке, а еще кофе с какао.

Официант отвесил поклон и ушел.

— А бывшая, потому что замуж вышла, и ребеночка родила. — принялась объяснять Анька. Хотела еще что-то рассказать, но прервалась: — Похоже к нам ее муж идет.

К нам и на самом деле подошел молодой — едва ли старше меня мужчина, в распахнутом пальто, из-под которого выглядывал костюм-тройка, сшитый из дорогой ткани. В моей реальности бы сказали — накачанный парень, а тут скажу, что просто здоровый, с квадратной челюстью, прикрытой бородкой. И что-то в этом человеке было знакомо, я его где-то видел. Не то на заседании суда, не то на старой фотографии.

Нет, определенно на фотографии, только там он лет на двадцать постарше. И я этого человека знаю. Вроде, и в этой жизни мы были знакомы, а то и дружны. Как чувствовал — пойдешь куда-то с Анькой, напорешься на прошлое.

— Здравствуйте Иван… Александрович, — поприветствовал меня мужчина с некоторой запинкой при упоминании отчества. — Моя супруга предлагает вам, и вашей спутнице соединить наши столики. Если, разумеется, у вас нет возражений.

— Аня, ты как? — поинтересовался я, на что Анечка кротко кивнула. Ну да, нам бы и вдвоем неплохо поболтать, но тут отказывать неудобно. Тем более человеку, благодаря которому я когда-то защитил кандидатскую диссертацию.

— Петр Аркадьевич, мы со спутницей не возражаем, — ответил я и за себя, и за свою барышню.

Эх, не быть мне настоящим русским барином. Я бы сейчас принялся подзывать официанта, извиняться и просить, чтобы столики сдвинули, а Столыпин только пальцами щелкнул, как к нам подбежали и все сделали.

— Ольга Борисовна, очень рада вас видеть, — склонила головку Аня, поприветствовав, как полагается, старшую по возрасту и социальному положению даму.

— Анна Игнатьевна, прошу прощения, если я помешала вам и вашему спутнику побеседовать тет-а-тет, — улыбнулась госпожа Столыпина. — Понимаю, что неприлично мешать, но женское любопытство пересилило. Надеюсь, вы представите нам с супругом своего кавалера?

Я был занят тем, что отодвигал для Ани стул. В иное время сестричка сама бы все сделала и плюхнулась, не дожидаясь галантного обращения, но тут она барышня.

— Ольга, я и сам могу представить тебе спутника Анны Игнатьевны, — сказал Петр Аркадьевич — Это мой бывший товарищ по университету Иван Александрович Чернавский.

— Граф Чернавский? — уточнила Ольга Борисовна, потом перевела взгляд на мою руку, украшенную обручальным кольцом. Подняв голову, посмотрела на Аньку, потом укоризненно на меня. Видимо, собиралась что-то спросить, но вместо этого лишь растерянно проговорила:

— Простите, наверное, не стоило вас тревожить.

Мы с Анькой переглянулись. Кажется, госпожа Столыпина решила, что у фрейлины императрицы роман с женатым мужчиной. В газетах, разумеется, обо мне пишут, но далеко не все подробности жизни семьи Чернавских известны широкой публике. А уж родственные связи тем более.

— Петя, ты не считаешь, что нам лучше уйти? — спросила Ольга Борисовна у своего супруга. Но тот не понял вопроса жены и только недоуменно хлопал глазами.

— Оля, но ты же сама предложила нам сесть вместе с Анной Игнатьевной? А я увидел Ивана… Виноват, Ивана Александровича. Я давно хотел с ним поговорить. Да мы с тобой уже и заказ сделали, неприлично.

И что, госпожа Столыпина такой ярый поборник нравственности? Ну, увидела незамужнюю барышню в компании женатого мужчины, и что такого? Зачем раньше времени делать выводы?

Я посмотрел на Аньку. А та, поняв меня без слов (мы с ней иной раз можем не говорить) вначале подняла глаза к небу, потом кивнула и предложила:

— Ваня, давай не будем морочить головы хорошим людям. Иначе они могут невесть что подумать.

А мы должны что-то кому-то объяснять? Впрочем, если для Ани это важно, так и я не умру, если объясню.

Ишь, хорошие люди. Я посмотрел на Петра Аркадьевича. А можно ли будущего премьер-министра считать хорошим человеком? Сложный вопрос.

В своей диссертации, посвященной Аграрной реформе Столыпина на Европейском Севере, я доказывал на конкретных цифрах, что реформа способствовала «пауперизации» крестьянства и социальному расслоению российской деревни. Помнится, один из моих оппонентов, который не был специалистом по Столыпину, зато был ярым поклонником Никиты Сергеевича Михалкова, пытался со мной спорить и доказывать, что если бы реформа была доведена до конца, то в России настало бы изобилие и вдоль кисельных берегов заструились бы молочные реки. Пришлось осторожно объяснять доктору наук, что история не имеет сослагательного наклонения, а в диссертации речь идет не о том, что могло бы быть, а о том, что было на самом деле.

С другой стороны, тот Столыпин, который сидит напротив меня, еще и не думает ни о каких реформах. Или думает? Но ясно одно, что Петр Аркадьевич не из числа горлопанов, а человек дела и искренне хочет улучшить положение дел в России.

Пожалуй, не стоит становиться в позу, да еще и ссориться с умным человеком, а то, что Петр Аркадьевич умен — это понятно. А еще он первоклассный управленец. Вдруг пригодится на что-нибудь? А госпожа Столыпина, скорее всего, просто опасается попасть в какую-нибудь грязную историю, а если и не попасть, так стать свидетельницей.

Поэтому, улыбнувшись, сказал:

— Ольга Борисовна, вы очень деликатная женщина, но уходить никому никуда не стоит. Если для вас это важно, то здесь нет ни интрижек, ни супружеских измен. Анна Игнатьевна, — кивнул я на барышню, — особа весьма красивая, да и я мужчина хоть куда, но мы здесь оба присутствуем с ведома моей супруги, а еще на правах родственников. Формально фрейлина Сизнева считается воспитанницей моей матушки, фактически она мне сестра. А с сестрами можно посещать не только кафе, но и рестораны.

— Забыл добавить, что во время венчании я держала венец над головой твоей жены, — хмыкнула Анька, высматривая официанта с пирожными. Пожав плечами, добавила: — Впрочем, мы вам свою компанию не навязываем, можем попросить переставить столик на место.

От расстройства Ольга Борисовна даже со стула вскочила. Похоже, ей и на самом деле стало неловко.

— Простите меня, — покаялась супруга Столыпина. — Просто, во время нашего знакомства во дворце мне очень понравилась Анна Игнатьевна, а когда увидела вас вдвоем, вы мне показались прекрасной парой, а тут обручальное кольцо… И не подумала, что вы являетесь родственниками.

— Да, дорогая, не нужно делать поспешных выводов, — крякнул Петр Аркадьевич, потом пояснил: — Я ведь не только про тебя сейчас говорю, но про себя. Мы с Иваном Александровичем были дружны почти четыре года, я был уверен, что знаю о всех его родственниках, но он никогда не говорил о сестре. Я-то подумал, что он пришел в кафе со своей невестой.

Господи, ну тебе-то какое дело? А, он сейчас попросту помогает жене сохранить лицо. Дескать — любимая, ты едва не сделала глупость, так ведь и я не лучше.

— Давайте господа поговорим о чем-то другом, — предложил я. — Можно о погоде, о ценах на нефть, о курсе доллара.

— О ценах на нефть? — слегка растерялся Столыпин. — А кому эта нефть нужна? Если только керосин делать, так говорят, он скоро не нужен будет, на электричество перейдем. А доллар, это что?

И чего это я такое ляпнул? Ну, бывает, ляпнешь, а потом жалеешь.

— Это Иван Александрович так шутит, — хмыкнула Аня. — А нефть — она много кому нужна, а вот про доллар я ничего сказать не могу.

— Доллар — это валюта Северо-Американских соединенных штатов, — изрек я с важным видом. — Сейчас этот доллар никому не нужен, но лет через сорок-пятьдесят фунты вместе со стерлингами за пояс заткнет.

— Я и говорю — шутник у меня братец, — посмотрела на меня Анька так, как смотрит старшая сестрица на младшего братца — бестолкового, но любимого.

К счастью, официант уже нес заказ для Столыпиных. Ольге Борисовне мороженое и кофе, а Петру Аркадьевичу пирожное и огромный — какой-то нестандартный стакан с крепким чаем.

— А нас сегодня отправили погулять, — пояснил Столыпин, подтягивая к себе стакан. — Ольга Борисовна целыми днями с Машенькой, даже нянькам не доверяет, я на службе, времени почти нет.

Машенька — дочка? А кто же еще? Я только про Наталью помню, которая пострадала при покушении на премьер-министра, да о сыне

— А вы, Петр Аркадьевич, где нынче служите? — поинтересовался я. — Не в МВД ли часом?

Будущий реформатор осторожно взял стакан, покачал головой, показывая, что он горячий, потом ответил:

— По завершении университетского курса я и на самом деле служил в МВД, но нынче служу в Министерстве государственных имуществ. Там и оклад больше, и для роста возможностей больше. Правда, командировок много, но что поделать? А я нынче тружусь в департаменте земледелия и сельской промышленности.

Интересно, а почему это в Министерстве госимуществ оклады больше, нежели в Министерстве внутренних дел? Разве они не одинаковые во всех ведомствах? Или он имеет в виду, что в госимуществе должность повыше получил? Ну, вернется он потом в МВД, и станет там самым главным.

— А я ведь тоже об Иване Александровиче нехорошо думал, — признался вдруг Столыпин. — И струсил, уж если быть совсем откровенным. Узнал, что тебя… вас, в провинцию определили на службу, хотел написать, но испугался последствий.

Супруга отвлеклась от своей чашки кофе, положила ладонь на руку мужа.

— Петя, ты не струсил, не наговаривай на себя. Ты прямо скажи Ивану Александровичу, что поверил наговорам о том, что он решил пойти против государя императора. А те, кто идут против государя, не могут быть твоими друзьями.

Ишь ты, это же прямо слова кого-то из политических деятелей. А, вспомнил. Это говорил товарищ Кедров, один из организаторов ВЧК — дескать, все враги Советского государства являются моими личными врагами. А до него кто-то еще говорил. Не припомню. А супруги Столыпины мою персону обсуждали.

А Петр Аркадьевич, взяв ладонь супруги в свою руку, помотал головой и твердо сказал:

— Нет, Ольга, я хочу назвать вещи своими именами. С моей стороны это была именно трусость, а не что-то другое. И я даже не могу попросить прощения у Ивана Александровича, не имею права, потому что сам бы такого никому не простил. В сущности я предал старого друга.

Покойный Завьялов, земля ему пухом (на самом-то деле такого желать нельзя, даже мерзавцу), каялся немного иначе. Но в чем-то схоже. Но Завьялов с Прохоровым и на самом деле сделали для меня гадость, если не сказать большего. А в чем же Столыпин провинился?

А я… Не знаю, обижался бы тот Иван Чернавский на своего старого друга, а мне было все равно. Ну, испугался Столыпин за свое будущее, так не он первый, не он последний. Можно ли считать поведение будущего реформатора предательством? А черт его знает. И что ему сказать-то? По отношению к самому Столыпину у меня нет никаких обид, а вот на его супругу я немного сердит. Ишь, глупость какую удумала! Роман, видите ли усмотрела.

Я воспользовался заминкой, возникшей благодаря появлению официанта с заказом для нас с Аней. Барышня не торопилась напасть на свою пироженку, а с любопытством посматривала на меня. Наверняка обдумывает — как ей подыгрывать братцу, если понадобится. Ну, Анька не бросит, подыграет.

И мой ответ все-таки родился.

— Петр Аркадьевич, я не очень понимаю, в чем выразилось ваше предательство? — поинтересовался я. — Ложных доносов вы на меня не писали, на улицу Гороховую их не относили. Думаю, что вы и понятия об этом не имели. Или в том, что когда отец забрал меня из университета и определил на службу, а вы не стали мне писать, выяснять, как там дела у старого друга?

Про себя подумал — вот был бы номер, если бы мне пришло письмо от Столыпина. Дескать: «Друг Ваня, с приветом к тебе друг Петя Столыпин. Как ты там поживаешь?» И что бы я с этим письмом стал делать? Допустим, какой-нибудь бы ответ и дал, написав о погоде, о службе и об истории города Череповца. Нет уж, как хорошо, что мне никто не писал.

— Хотя бы письмо-то я должен был написать, чтобы вы не чувствовали себя одиноким, не посчитали, что вас все бросили и все от вас отвернулись, — упрямо сказал Столыпин.

— Бросьте, — отмахнулся я. — Я, поверьте, даже не помышлял ни о письмах, ни о подарках. Наверняка у вас и без меня забот хватало, так что не ворошите прошлое, а думайте о будущем.

— Петя, Иван Александрович прав, — сказала госпожа Столыпина. — Прошлое ворошить глупо. У каждого в прошлом есть то, о чем не хочется вспоминать. Не стоит этому виснуть на ногах и мешать идти вперед.

Посмотрев на меня, спросила:

— Вы ведь и на самом деле не сердитесь на моего мужа? Поверьте, Петр уже давно себя изводит этой историей. Я ему сразу сказала, что нужно попросту отыскать Ивана, поговорить с ним, но он был против.

— А почему он был против? Сели бы, попили кофе, поговорили, — пожал я плечами.

На самом-то деле я бы не обрадовался появлению «старого» друга. На кой он мне нужен? Полез бы не только с извинениями, но и с какими-то общими воспоминаниями. Вон, я до сих пор с ужасом ожидаю, что как-нибудь объявится какая-нибудь барышня, в которую был влюблен тот Чернавский. И как выкручиваться стану?

— Если бы я пошел вас искать после получения вами чинов и наград, после пожалования вам титула, то это бы выглядело дурно. Получается — если друг оказался в беде, от него следует отказаться, а как только он вновь оказался на коне, то бежать к нему с распростертыми объятиями, — хмуро сказал Столыпин.

— Петр Аркадьевич, обниматься нам вовсе необязательно, — примирительно сказал я. — Возобновлять старую дружбу тоже не стану предлагать, смысла не вижу. Но кто нам мешает просто приятельствовать?

Я решил, что сказал все очень хорошо и красиво, а теперь заслуживаю и пирожное. А где оно?

Вот, как всегда. Пока мы с Петром Аркадьевичем о всякой ерунде толковали, произошла масштабная катастрофа — у меня пироженку стырили.

— Ну и…? — кивнул я на пустую тарелку. — И кто ты после этого? Ладно, дома скажу.

Называть вещи своими именами — то есть, фрейлину императрицы назвать козлушкой в присутствии посторонних неприлично. Впрочем, она и сама знает.

— Ваня, прости, я вас заслушалась, и не заметила, как все съела, — хмыкнула Анька. — Но ты не волнуйся, я еще одно тебе закажу.

Анька махнула рукой, подзывая официанта.

— Нам еще одно кремовое пирожное. Нет, лучше два.

Я укоризненно посмотрел на Аньку — опять станет жаловаться на пузико, но промолчал.

Официант собрался уходить, но Столыпин его остановил:

— Братец, у вас ведь шампанское есть?

— Так точнос-с.

— Иван Александрович, не возражаете? — поинтересовался будущий премьер у меня. Я возражать не стал, а Петр Аркадьевич продолжил: — Лучше бы водки, но коли с нами дамы, то обойдемся шампанским.

— Петр, я согласен, что обойдемся шампанским, — улыбнулся я, протягивая руку Столыпину. — А водки мы с тобой как-нибудь потом выпьем.

Отвечая на мое рукопожатие, мой бывший, а может, теперь еще и будущий друг, растроганно ответил:

— Иван, обязательно. Спасибо тебе.

А я, улыбаясь, раздумывал — Анька шестнадцать, а пить-то ей уже можно? Не привлекут ли меня к ответственности за спаивание несовершеннолетней?

Ладно, у нас не двадцать первый век, а девятнадцатый и бокал шампанского для барышни разрешен.