Допрос отставного коллежского советника Доронина снова пришлось откладывать. Я добросовестно явился на Шпалерную, зашел к дежурному надзирателю, а тот сообщил, что мой арестант приболел — слабость у него и полное расстройство желудка. И пускай доктор его пилюлями пользует, но все равно — второй день понос и рвота.

М-да, а ведь это мой недосмотр. Я же городовым приказал, чтобы они человека покормили, даже денег дал, а они, верно, не поняли, что голодающего несколько дней нельзя закармливать, а следует начинать с самого малого — с чашки бульона, допустим, сухариков, или горсточки отварного риса. И у того, кто давно не ел, чувства меры не будет.

А ведь я просил, чтобы кроме супчика ничего не давали! Вот, пропустили мимо ушей, я недоглядел, а мне теперь ждать. Ладно, время у меня есть, главное, чтобы не помер мой подследственный, не поведав причины, по которой он убил Синявского. Конечно, если помрет, укажу, что признание в убийстве им сделано, сыщики свои рапорта напишут, дело закроем, преступление раскроем, но все равно, неприлично.

Вру. Мне самому нужно понять — почему коллежский советник пошел на убийство Синявского? Догадываюсь, что это как-то связано с погибшим (или пропавшим без вести?) поручиком Дорониным, но догадка, это не то, или не совсем то, что реальный факт. Догадки хороши пока гипотезы набрасываешь, а не тогда, когда дело ведешь.

В ожидании, пока отставной чиновник оклемается, занялся очерком, в котором описывал идеи британского разведчика Мак-Грегора. Наволоцкий мне еще кое-что добавил для размышления. Например — попытку англичан привлечь на свою сторону Персию, пообещав им Закавказье. Но Закавказье, вроде бы, они Турции собирались пообещать? Или я что-то путаю?

Нет, не путаю. Дельная мысль у бриттов обещать кому-то шкуру еще не убитого медведя, а когда медведь будет убит, оставить все себе, а вчерашние союзники еще и между собой подерутся, на радость Туманному Альбиону. Британия, заманивая Россию в Антанту, обещала ей передать контроль над Босфором и Дарданеллами, но спустя много-много лет, когда империя перестала существовать, выяснилось, что в реальности никто ничего не собирался передавать.

Пока работал над «Поучениями генерала Мак Грегора», мой подследственный окончательно оправился, пришел в себя, и теперь был готов к допросу.

Илья Александрович не слишком-то изменился, но, по крайней мере, выглядел не стариком, собирающимся умирать, а просто изможденным пожилым человеком.

— Здравствуйте, господин Доронин, — кивнул я задержанному на табурет, прикрепленный к полу.

И снова поностальгировал, вспоминая родной Череповец, оставшийся в прошлом, и расшатанный табурет в полицейском участке.

— Я ваш следователь, фамилия моя Чернавский, — представился я, потому что в прошлый раз свою фамилию подозреваемому не назвал, а это неправильно. Титул и чин пропустил умышленно, потому что мои петлицы он и так видит, а «графство» в тюремной камере звучит смешно: — Веду дело по факту убийства господина Синявского. В прошлую нашу встречу вы признали себя виновным в совершении данного преступления. Мне можно занести ваше признание в протокол, или у вас имеются какие-то уточнения, возражения?

— Сразу скажу, что мерзавца я убил с заранее обдуманными намерениями, и угрызений совести по этому поводу не испытываю, — заявил мне Доронин. — Жил майор не как человек, и умер, как бешеная собака. Запишите, а я вам все подпишу, и больше мне вопросов не задавайте. Устал я… И вы, господин следователь, можете на меня лишнее время не тратить. А желаете, я вам в вашем протоколе распишусь, в конце каждой страницы, а вы уж потом сами все впишете, что вам нужно?

— Нет, Илья Александрович, так нельзя. А Синявский, он не майор, а поручик, — поправил я подследственного. — Майором для солидности представлялся, чтобы пыль в глаза пускать. Все-таки, поручик для его возраста несолидно, а майор — самое то. Как-никак штаб-офицерский чин.

— А мне все едино. Подлец, он в любом чине подлецом остается. И убил я его намеренно.

Эх, Илья Александрович, сам ты себе сразу пожизненную каторгу шьешь. Умысел на совершение убийства, никакого сожаления и раскаяния. Сейчас отставному коллежскому советнику все равно — хоть виселица, хоть плаха, но что потом?

Нет, пожизненную каторгу ему не назначат, но с таким отношением к своей судьбе годиков… восемь он огребет. Или пять. Но это как адвокат постарается, в каком настроение присяжные заседатели придут, что суд решит. Вот только, если подсудимый во время процесса будет настаивать, что замыслил преступление давно, и явился с конкретной целью убивать, никто его спасать не станет.

А у Доронина депрессия, когда ни с кем говорить не хочется. И вещать пожилому человеку, что он жив, что нужно радоваться самому факту существования, и жить дальше, бесполезно.

— Илья Александрович, понимаю, что вам сейчас ни с кем общаться не хочется, но в двух словах… Синявский вам что-то пообещал или в чем-то вас убеждал? Он ведь себя за участника Ахал-Текинской кампании выдавал, верно, говорил, что был знаком с Александром Ильичом, уверял, что ваш сын жив?

Судя по быстрому взгляду, который бросил на меня Доронин, я угадал верно. А что здесь угадывать-то? Илья Александрович ходил на спиритические сеансы вовсе не для того, чтобы пообщаться с сыном, ушедшим в иной мир, а чтобы убедиться, что сына там нет. А такие мрази, как Синявский, умеют находить болевые точки в душе человека, а потом умело ими манипулировать.

Но у отставного коллежского советника все равно не было желания разговаривать. Он только губы скривил и хрипловато буркнул:

— Я сказал, записывайте, как вам угодно, а я подпишу. И чем скорее меня на каторгу отправят, тем лучше. Видеть я никого не хочу, и разговаривать ни с кем не желаю.

— Возраст у вас не тот, чтобы на каторгу идти. Да и обидно, что за негодяя придется наказание получать.

Вот ведь, пытаюсь я его разговорить, пытаюсь. А от него, словно горох от стенки. Никакого понимания текущего момента. Напомнить, что я ему доброе дело сделал, похороны жены оплатил? Неблагородно, конечно напоминать о добром деле, так я в благородство не играю, я дело делаю.

И как мне человека из депрессии вывести? Обычно, в таких случаях, ходят к психологам, пьют антидепрессанты, но у нас эпоха иная, все сами, без наворотов и науки. На дворе последняя четверть девятнадцатого века, доктор Фрейд еще свое учение не создал, и химия у нас не на том уровне, чтобы пилюли от плохого настроения создавать.

Подождать недельку-другую, может и отойдет, но лишний раз идти в предварительную тюрьму желания нет. Я тут и так почти что сиделец. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Поэтому я встал, открыл дверь и подозвал надзирателя, ошивавшегося в коридоре, рядом с камерой. Ему бы полагалось подальше стоять, возле решетки, перегораживавшей коридор, а он тут. Неужели пытается что-то подслушать? Нет, скорее всего, переживает за молодого следователя, оставшегося один на один с убийцей, тем более, что у следователя батюшка большой начальник.

— Братец, ты же сумеешь нам в допросную чаю организовать? — спросил я, а дождавшись изумленного кивка надзирателя, дополнил и уточнил заказ: — Чаю покрепче, не из банного веника, и чтобы стаканы чистые были, и лафитник водочки. И булку белую, можно с маслом.

Свое распоряжение закрепил темно-зеленой «трехой», а потом добавил к ней еще и беленький рубль.

— Сдачи не надо, — зачем-то сказал я, прекрасно зная, что сдачи в таких учреждениях не дают.

Цены в тюрьмах другие, повыше, нежели на воле, но на четыре рубля можно и тут банкет организовать, а не то, что пару стаканчиков чая и рюмку водки. Водку я с подследственным пить не стану, нельзя, а вот чайку попью. Разумеется, чаепитие тоже не приветствуется, но прямого запрета нет, а заказ я делаю за свой собственный счет. Стало быть, в получении взятки в виде чая с булкой меня никто не обвинит, а по всему остальному пусть идут лесом.

Сделав заказ, я уселся напротив подозреваемого, помолчал, потом попросил:

— Илья Александрович, пока чай ждем, мне нужно ваши данные записать.

— Приставучий вы, господин следователь. Я же вам сказал, что нет у меня желания разговаривать. Это я не только про вас, про всех.

Спорить и уговаривать не стал, а только кивнул, открывая протокол и начиная заполнять шапку. — Значит, Илья Александрович Доронин, православный, шестидесяти…

— Шестидесяти трех лет, — подсказал Доронин. Горько усмехнувшись, добавил: — Вдовец.

Остальное я уже знал. Потомственный дворянин, отставной чиновник МПС, коллежский советник. Можно потихонечку задавать наводящие вопросы.

— Вы с Синявским-то давно знакомы?

— Точно не помню, но года четыре, или три.

Ага, похоже на правду. И у меня уже кое-что для протокола есть.

— Как я понял, после знакомства с Синявским вы из хорошей квартиры на Арсенальной набережной съехали? В долги залезли?

— Нет, мы с ним познакомились, когда я в отставку вышел, и мы с Машей на другую квартиру съехали. Но и та квартира была хорошая, только поменьше. А в долги я потом залез, позже.

Сколько получает коллежский советник? Ясно, что побольше, чем я, но у него нет дачи от государя, зато имеется серьезная выслуга лет, а еще право бесплатного проезда по железной дороге внутри империи, и раз в год может съездить за границу за счет МПС. Допустим, тысячи полторы в год он получает. Вернее, получал, потому что выйдя в отставку, пенсия составит половину прежнего жалованья. Допустим, рублей восемьсот в год. Деньги хорошие, но содержать квартиру в семь комнат накладно, а главное, зачем на двоих такая квартира?

Нашу намечавшуюся беседу (ну не допросом же называть?) прервал надзиратель, внесший в камеру поднос, на котором стояли две жестяные кружки с чаем, тарелка с белой булкой, вазочка с икрой, а еще графинчик с водкой и граненая рюмка.

— Простите, Ваше Сиятельство, коровьего масла нет, только икра, — повинился надзиратель, составляя все добро на стол. — А еще неловко, на ваши деньги один лафитник-то выставлять.

— Ничего страшного, — отмахнулся я, обратив внимание на поднос. А он был плетеный, да еще и с ручками. Удобная штука. Наверняка прямо тут и плетут. С авоськами бы сюда обратиться.

— А вы, господин следователь, еще и сиятельство? — усмехнулся Доронин, косясь на графинчик, а дождавшись моего кивка, хмыкнул: — Только, водку-то я не пью.

Не пьет водку? Странно, для российского чиновника. Может, он из старообрядцев? Смешно.

— Тогда мы просто чая попьем, — пожал я плечами, подтягивая к себе кружку. — Я нынче домой не успеваю, дел много, вот с вами и выпью. И вы попейте, и булкой угоститесь.

Подавая пример, отломил для себя кусочек, намазал икрой. Так себе икорка — соли много бухнули, могли бы тюремные работники и расстараться для сыночка товарища министра.

Но мой подследственный собеседник так не считал. Довольно-таки деликатно отломил кусок для себя, намазал. Откусил, а когда прожевал, зажмурился от удовольствия.

— Люблю икру, — признался он. — Икорки не пробовал, не соврать бы, года два.

— Она вся ваша, — кивнул я на вазочку. — Я сам не великий любитель икры.

Не вру. К икре всегда относился нейтрально. Илья Александрович жеманиться не стал, а просто съел всю икру, а края вазы вытер оставшейся булкой.

Отхлебнув чаю из кружки (горячая), выдохнул:

— Я ведь вам так спасибо и не сказал… Теперь говорю — спасибо. И Машеньку схоронил, и место рядом с ней мне оставили. Не знаю только, привезут ли меня потом?

То, что Илья Александрович имел в виду, я понял. Но утешать отставного чиновника не стал.

— Это смотря куда вас определят, — хмыкнул я, взяв в руки свою кружку с чаем и принюхиваясь — а что сюда добавили? Не иначе, как мята? И зачем было хороший чай портить?

— Я же на каторге долго не протяну, старый стал, а кто меня с Сахалина в Петербург повезет?

— А вот это уже от вас будет зависеть, — покачал я головой. — Расскажете мне, что к чему, на суде выступите с последним словом, могут и тут оставить, в Литовском замке. У директора тюрьмы записано будет, что место на городском кладбище есть, там и похоронят.

— В замке те сидят, кто непреднамеренное убийство совершил, — усмехнулся Доронин. — Я, пусть и не в юстиции служил, но кое-что знаю.

— А я еще раз скажу, что все лишь от вас зависит. Убийство, оно убийству рознь.

— Нет, врать не стану. Не стану говорить, что совершил убийство в запале, в приступе ярости. Я честно скажу, что искал сукина сына, чтобы убить.

Ох, ну как же тяжело бывает с честными людьми. И Доронин у меня не первый такой. Кажется, намеки ему делаешь, а он… И не скажешь ведь, что я специально подобрал на покойного отставного поручика такие характеризующие материалы, что за одно это Доронина на каторгу не отправят. Уверен, что присяжные, в совещательной комнате скажут — мол, ухайдакали мерзавца, так и ладно. А убийце нужно медаль дать, что убрал лишнюю грязь.

— Вы с Синявским-то где познакомились? В оккультном салоне?

Илья Александрович отвел взгляд, отпил из кружки, кивнул. Верно, не хотелось ему признаваться, что посещал место, куда не рекомендует ходить наша церковь. Или осознавал, что спиритизм — это глупость?

— Пытались сына отыскать? — как можно мягче спросил я. Не дожидаясь ответа, предположил: — А в салоне госпожи Макаревской вы с Синявским и познакомились? А Игорь Модестович, небось, сказал, что был сослуживцем Александра?

Отставной коллежский советник не стал делать изумленный вид и спрашивать, а как это я догадался? Тут все очевидно. А я не догадывался, просто книжки читал. Не про эпоху Александра III, а про другую. Почему оккультизм получил такую популярность на переломе эпох? Русско-японская, Первая мировая, гражданская. Слишком много потерь, а оставшиеся в живых не всегда могли смириться с утратой близкого человека. А тут, просто чуточку раньше, вот и все. Поручик Доронин пропал без вести, родители пытались отыскать хоть какой-то след.

— Н-ну, не совсем сослуживцем, а говорил, что служил он в той же бригаде, той же дивизии, ротой командовал. Мол, лично с Александром знаком не был, только понаслышке. Говорил, что связи остались, может с сослуживцами списаться, узнать, что к чему.

— И вы поверили? — поинтересовался я.

— А как не поверить? Он же досконально все знал — и всех командиров, и места боев, и даже песок описывал, что вокруг оазиса был. Мол — на зубах скрипит, вода плохая, мутная.

Хм… Не зря Синявский материалы кампании штудировал, не зря.

— Он даже знал, где могилы нижних чинов и офицеров, на карте показывал. Но, говорит, в тех могилах поручика Доронина нет, он бы знал. Про Кольку-то, про старшенького, который под Разградом погиб, нам и командир отписал, и друзья его сообщили. А вот о Сашке-то ничего.

Услышав знакомое название, я спросил:

— Разград, это ведь город такой в Болгарии? Его, часом, не Ращукский отряд освобождал?

— Он самый, — кивнул Доронин. Покачал головой и сказал с некой толикой уважения, а может иронии: — Отрадно, что судейские чиновники про ту кампанию знают.

Хвастаться не хотелось, но пришлось.

— Дед мой, пока его не ранили, начальником штаба в Ращукском отряде служил, потом его Ванновский сменил.

— Выходит, ваш дед генерал Веригин? — хмыкнул отставной коллежский советник.

— Совершенно верно. А два его сына, которые мне родными дядями приходятся, тоже погибли. Один в Крыму, а второй в Хивинском походе.

К стыду своему, подробностей гибели братьев матушки я не знал. Наверное, тот Иван Чернавский помнил бы, а я нет.

— А могилы-то ваших дядюшек сохранились?

Кажется, он теперь смотрел на меня немного по-другому.

— Могилы, как у всех, братские, — ответил я.

Про могилы я тоже ничего не знал, потому что никогда не спрашивал. Погибшие дядьки — это вообще что-то абстрактное.

— Братские, это ладно, это тоже могила, а вот когда неизвестно — есть у твоего сына могила, или нет, это хуже.

— Синявский могилу сына пообещал отыскать?

— Нет, Игорь Модестович, вроде, списался с сослуживцами, а те ответили, что вроде бы, поручик Доронин раненым в плен к туземцам попал.

Илья Александрович отвечал нехотя, но его слова я уже мысленно переводил в строчки сухого протокола. Но моя задача — задавать наводящие вопросы, получить ответы и составить полную картину убийства.

— И вы ему отдали все свои сбережения? — спросил я.

— Отдал, но не сразу. Так сразу-то он все деньги и не просил. Все постепенно шло. Поначалу, Игорь Модестович у меня десять рублей взял. Дескать — Илья Александрович, простите великодушно, но марки почтовые денег стоят, сам на мели, а писем понадобится много. Тут и сослуживцам писать, а они нынче невесть где, и чиновникам, которые служат в Закаспийской области. Спустя два месяца тысячу взял — мол, с верным человеком договорился, тот в оазис Ахал-Теке надежных людей зашлет, которые все разузнают, но заплатить придется. Письма мне показывал — там все расписано.

Письма он показывал… Так таких писем сколько угодно написать можно.

Илья Александрович посмотрел на свою кружку, в которой чай уже закончился, перевел взгляд на графин. Решительно набулькал себе водки, но не в лафитник, а прямо в кружку, и выпил одним махом. Выпил, вытаращил глаза, схватил себя за горло, словно хлебнул серной кислоты, а не спиртосодержащей жидкости, а я подвинул ему остатки своего чая. Авось не отравится!

Запив, Доронин признался.

— Двадцать лет не пил. Раньше-то шибко принимал, а потом зарок жене дал — ни капли. А вот, не сдержался.

Я только покивал. Не пил двадцать лет, не стоит и начинать, но в случае с Дорониным это уже не страшно.

— А что потом?

— А потом Игорь Модестович раз в два месяца приходил, брал по сто, да по двести. И тоже объяснял — туда, мол послал, сюда. Предлагал почтовые квитанции показать, какими-то бумажками тряс…

— Вы смотрели?

— Да ну, зачем? Квитанции настоящие, а читать — так недоверие хорошему человеку показать.

Ну да, тоже надежная метода. Потрясти бумажками, а человек, их увидевший, будет уверен, что все настоящее. Это как с мелким шрифтом в договоре. Все его видят, но мало кто читает. А Илья Александрович продолжил:

— Пока у меня сбережения были, свои деньги давал, потом в долг начал брать. У кого пятьдесят, у кого сто рублей. У сослуживцев поначалу просил, у друзей. Давали, а потом перестали. Кто тебе в долг даст, если без отдачи? К тому же, беда у нас в министерстве случилась. В прошлом году какой-то писака рассказик тиснул, про крушение на железной дороге. Добро бы настоящее крушение описал, а тут вымышленное…

— Это не в рассказе о князе Крепкогорском? — заинтересовался я.

— Ага, о нем, о гаде…

— Почему это о гаде? — слегка обиделся я, но постарался обиду не показать.

— А как мне его назвать? — нахмурился Доронин. — Добро бы отчет, чтобы все было с цифрами да выкладками, а тут сплошная беллетристика! Из-за рассказика государь проверку приказал по всем казенным дорогам провести, подрядчиков, которые шпалы поставляли, троих в тюрьму посадили, с тыщу верст дорог переделывали, а у нас человек десять уволили без пенсии, включая моего старого друга. Ладно, что я уже в отставке был, меня не коснулось.

Признаться, что я и был автором рассказа? Нет, не стоит. Как можно спокойнее я высказал догадку:

— У друзей вы занимать не могли, стали у других занимать? К ростовщикам пошли?

— И к ростовщикам ходил, и в ссудные кассы, назанимал… — вздохнул Доронин — А господин Синявский прибегал, обнадеживал, что отыскались следы, только далеко Сашку моего увезли, куда-то в горы, но опять деньги нужны. Дескать, его хороший знакомый о выкупе договорился, и всего-то тысячу надо. Мы с Машенькой радовались, а потом к нам судебные приставы пришли.

— И много вышло?

— Десять тысяч рублей, — грустно сообщил Доронин. — Сам не понял — откуда же столько? Вроде, понемножку брал. Имущество описали, но отсрочку дали, все-таки, чин, репутация. А где я такие деньги отыщу? В долг никто не дает, закладывать нечего. А через полгода все мое имущество с аукциона продали, и нам с Машей съезжать пришлось.

— А пенсия?

— Последнюю пенсию я на жилье потратил, до весны оплатил. А остальное в уплату долгов высчитывали. Продали мы с Машей все, что после ареста осталось — тряпки, что приставы не описали. Жалко, с дровами не рассчитал, пришлось ходить сучки собирать, да у соседей воровать. Стыдно, но что делать? А тут и Маша у меня заболела…

— А с Синявским что?

— А как деньги у меня закончились, он и пропал, отыскать не сумел. Потом, правда, его гражданскую жену встретил, Людмилой звать, та говорит — полиция приезжала, Игоря аж в Череповец увезли, в чем-то подозревают, а она уезжает, не желает больше с мошенником дело иметь.

— С мошенником? — переспросил я.

— Именно так. Эта, которая Людмила все рассказала. И как он женщин на кладбищах обманывал, и как на объявления откликался. Добро бы, если бы он эти деньги на нее самую тратил, а он на бегах проигрывал…. Я только ахнул, когда услышал, что Игорь Модестович — брачный аферист. Я потом кое с кем говорил, а они мне — так он же мошенник, неужели не ясно? Мы, дескать, тебе говорили. А у меня, словно с глаз пелена упала. Слышал я, что Синявский мошенник, но не верил. Искал я его, но где там? Потом случайно увидел, как он в доходный дом на Владимирской улице входит, стал выяснять. Дворник сказал, что живет он с Литвиновой, вдовой инженершей. Хотел я сразу в дом зайти, но постеснялся. Знал я когда-то инженера Литвинова, когда тот на Киево-Брестской железной дороге служил, перед тем как в правление войти. Я даже его супругу знавал — Эмилию Михайловну. Не хотелось мне женщину припозоривать. С кем живет, это ее дело. Думаю, в другом месте его отыщу. Потому попросил дворника привет передать, поинтересовался — а где еще Игорь Модестович бывает? А дворник мне и ляпнул — дескать, из гостиницы на Стремянной ему как-то записочку приносили. Думаю, ага, тут-то я тебя и прищучу. Пришел в гостиницу, в нумер его вошел, спрашиваю: «Как мол, Сашку-то моего отыскал?», а он мне с улыбочкой: «Так Илья Александрович, все на мази, только деньги нужны. А денег нет, так какие розыски?» И тут, ярость во мне взыграла…. Не помню ничего, а помню только, как Синявский поперек кровати лежит, уже мертвый.

Выслушав отставного коллежского советника, я не стал ничего записывать. Встал, вызвал дежурного надзирателя, потом сказал:

— Илья Александрович, я к вам еще раз приду. Подготовлю обвинительное заключение, и протокол допроса. Вы посмотрите, и подпишете.

Основное я запомнил, надо только собраться с мыслями, и все записать так, как надо. Так, чтобы присяжные, заслушав речь адвоката, вынесли вердикт «Невиновен». А защитника я найду.