— А я вас, мсье Жан, в пальте-то и не признала, — слегка растерянно сказала моя землячка Стеша, мой давний и надежный информатор.

Я и на самом деле явился на встречу в цивильном, а не в форменном платье. И даже крест святого Владимира прикреплять не стал — уж слишком я нынче приметная фигура. Фотографий в газетах нет, хотя просят, а крест — примета. А «по гражданке», так самый обычный молодой человек, каких много. Подумывал — а не завести ли мне «сменку», вроде студенческого мундира или тужурки, но лень в лавку идти.

Степанида нынче выглядела не как курсистка или гимназистка выпускного класса, которая переоделась и «втихаря» отправилась в кофейню, а как дорогая портниха или горничная из хорошего дома на отдыхе — серая юбка, синяя кофточка с красненькими цветочками, гладко зачесанные волосы, с гребенкой.

— Стешенька, в следующий раз говори не в пальте, а в пальто, — заметил я, стараясь, чтобы тон был не слишком менторским. — И не обижайся, что я тебя поправляю. Мне положено.

Почему мне положено, сам не знаю. Заодно сам себе стал противен, потому что терпеть не могу, если в разговорной беседе кто-то поправляет ударение. Но это тоже — учительская привычка, от которой сложно избавиться.

— Вам можно, — отмахнулась Стешка. — Вы мне словно старший брат.

Внутри все передернулось. Нет, содрогнулось. Ладно, «тетушка» появилась, которая Литвинова, из Литтенбрантов, ее-то можно стерпеть, но на такую сестру, вроде девицы с пониженной социальной ответственностью, я не согласен. Нет уж, шиш.

А эта, которая землячка, продолжала на меня пялиться и разглагольствовать:

— Нет, коли вы не в мундире, так совсем другой человек, вроде, даже и помоложе. И не дашь вам ваших тридцати лет, двадцать пять, не больше.

Раньше бы я обиделся, что меня состарили, но привык, поэтому ответил спокойно, с некоторой ленцой.

— Мундир, Стеша, делает человека взрослей. Ты мне деловое свидание назначила или так, поболтать забежала?

И впрямь, в Окружной суд посыльный принес записочку, где извещалось, что гр. Чернавского ждут в четверг в обычное время и в обычном месте. И подпись — Стефи. Надеюсь, кроме посыльного никто записочку не читал, а иначе, невесть что подумают. Впрочем, с чего это я стал переживать — подумают или нет? А, вспомнил. Засветился же я как-то со Стешкой возле Фонтанки, а там меня Наталья Салтыкова узрела, пришлось потом с Полинкой объясняться. Если по делу встреча, это одно, а болтать со Стешкой «за жисть» желания нет. Что я своим девчонкам скажу, если застукает кто? По делу, тут и совесть чиста, а просто так, врать неловко. Но утром надел гражданку, пояснив домашним, что у меня встреча, на которой я должен быть «инкогнито». А в «предвариловку», где меня Илья Александрович дожидается, завтра пойду. Пусть отставной чиновник и убийца в камере посидит, отдохнет. Я туда три рубля отправил, пусть ему белье чистое выдадут, и покормят по-человечески.

А сам, в четыре часа по полудню, сижу в кафешке, помешиваю ложечкой в чашке, а напротив меня дамочка со стаканом итальянского «винца». к которому ее пристрастил покойный Карло дель Монте.

— Я, Иван Александрович, посоветоваться с вами хотела, — вздохнула Стешка, делая глоточек.

— Всегда пожалуйста, — кивнул я, но напрягся. Советы давать не люблю, потому что совета просят тогда, когда хотят услышать именно то, что хотят услышать. Услышат, но ты потом все равно останешься крайним.

— Мне предложение сделали, а я не знаю — выходить мне замуж, или нет?

Вот те раз… Ее замуж зовут, а она у меня совета спрашивает?

— Стеша, в этом деле никакие советчики не нужны, — хмыкнул я. Подумав немного, догадался: — Если желаешь посоветоваться, значит, какие-то сомнения имеются?

— Так оно и есть, — кивнула Степанида.

— А кто тебе предложение сделал? — поинтересовался. — Неужели Филимон Карлович? Карпович, то есть. Но ты говорила, что он женат.

— Нет, не Филимон Карпович, — покачала головой Стешка. — Алексей Павлович мне руку и сердце предложил.

— А кто такой Алексей Павлович?

— Как это кто? Нешто не помните? — удивилась Стешка вопросу. — Вы же на набережной меня вместе с ним от разбойников защищали. Конечно, в газетах-то о вас больше понаписали, и фамилию указали, и все прочее, но он-то тоже герой. А для меня, вы уж меня простите, — приложила барышня руку к сердцу, — Алексей самый главный герой.

— Так я разве спорю? И газетчиков я не просил обо мне писать, поручик сам мог героем стать, если бы на месте остался, так он шума лишнего не хотел, — растерянно отозвался я, словно оправдываясь за что-то. Видимо, за журналистов.

Поручик лейб-гвардии Измайловского полка Салтыков сделал предложение «жрице любви»? Охренеть. Понимаю, что он «толстовец», но даже оные на подобное не решались.

Чтобы не выглядеть совсем обалдевшим, сделал вид, что занят кофе. А он, сегодня не очень хорош. Возможно, зерна взяли отсыревшие или перележавшие. Или обжарили плохо.

— А когда ты с ним познакомиться успела? — спросил я. — Тебе же велено было убегать, пока полиция твою личность не стала устанавливать. А поручику надо было в полк, у него же дежурство.

Не стал говорить, что из-за их бегства у меня был трудный разговор с начальством, но это мои проблемы.

— Так я же тогда не ушла, а за будочкой спряталась, глядела, как городовые этих бандитов в пролетку сажают, и как вы с Алексеем Павловичем прощаетесь. А как вы уехали, так я за господином поручиком и пошла, — сообщила мне Стешка. Посмотрев на меня, сглотнула слезу: — Я же подумала — а вдруг у господина поручика что-то отбито или сломано? Он же из-за меня в драку влез, нельзя так просто уйти. Догнала, даже под руку предложила пойти или извозчика взять.

Ишь ты, за будочкой она спряталась. Повспоминал, и вспомнилось, что будка, в которой в летнюю пору продают «зельтерскую» воду, там и на самом деле имеется. Там еще штабель дров был, и баржа пришвартована. Есть где укрыться. А я-то решил, что Стешка «растворилась» между домами.

— Ох, Стефи, интересная ты женщина, — улыбнулся я и добавил: — А еще — надежная. Помню, что Сидорку ты своего не бросила, царство ему небесное.

Не то, чтобы Стешка своего бывшего хахаля не бросила — бросила, но чем могла, тем помогла. И денег давала, и в Вяземскую лавру пристроила, а то, что бывший карманник не смог воспользоваться умными советами, тут девка не виновата.

— А что с Сидоркой-то? — заволновалась Стешка. — Неужто помер? Сам помер-то, или убили? Я уж давно о нем не слыхала, думала, что уехал.

— Сидорка у своих соседей деньги украл, а те узнали, и задушили, — коротко объяснил я. — Востротин нынче на кладбище, убийцы в тюрьме.

Стешка вздохнула, перекрестилась:

— Ах ты, господи, прости его душу грешную…

Отпила из стакана не глоток, а почти все, что осталось, посмотрела на меня:

— Иван Александрович, а вы водочки за упокой его души не выпьете?

— Нет, Стеша, не выпью, — покачал я головой. — Свечку, если хочешь, поставлю, даже панихиду закажу, но пить не стану.

Кто вообще сказал, что за упокой души непременно полагается пить? И про панихиду я зря сказал, такими обещаниями не бросаются, придется заказывать. Скверный был человек Сидорка Востротин, но не убийца, не душегуб. И женщин не разводил на деньги, в отличие от некоторых других.

— Жалко, — вздохнула девушка. — За упокой души водку полагается пить, а одной водку пить — неприлично.

— Выпьешь потом с поручиком, — предложил я. — Не обязательно говорить, за кого именно. Скажешь — мол, знакомый преставился, вот и все.

Степанида отмахнулась.

— Ладно, как-нибудь да сподоблюсь, с подружками выпью.

— Давай-ка ближе к теме, — поторопил я. — Значит, ты поручика до квартиры проводила, а он тебе предложение сделал?

Степанида немного помялась, помедлила, а потом подозвала официанта, показав тому на пустой стакан — дескать, повторить бы неплохо. Дождавшись, когда принесут еще одну порцию (да, а отчего здесь вино в стаканах подают, а не в бокалах?) отпила глоточек, и пояснила:

— Я Алексея Павловича четыре дня обихаживала. У него же и ссадины были, и синяки, и одно ребро сломано. Я даже доктора вызывала.

Понятно, отчего рапорт Салтыкова в Окружной суд пришел не сразу. А я почему-то эту причину не рассматривал. А должен был догадаться, что в драке поручику перепало.

— А вы-то как, не пострадали? — спохватилась Стешка.

Я только головой покачал. Рассказывать про порезанную шинель? А зачем? Начни рассказывать, так придется и про остальное говорить, а кому это надо? Семейные разборки Стешку касаться не должны, это наши дела. Спросил о другом.

— А что там в полку у господина поручика? От начальства нагоняя не было?

— Денщик в полк ходил, записочку отнес, к Алексею потом друзья приходили, все разъяснилось.

Мы некоторое время сидели молча — я смотрел на кофейную гущу, осевшую на дне, раздумывая — не заказать ли еще чашечку, или не стоит, а Степанида попивала свое винцо. Она, верно, ожидала каких-то вопросов, а я помалкивал. Мне теперь уже интересно стало, почему гвардейский офицер сделал предложение проститутке?

Стешка не выдержала первой.

— Мы с Алексеем Павловичем очень много о графе Толстом говорили, — сообщила она.

Ну да, Алексей Павлович половину жалованья на общину переводит, хотя мог бы потратить деньги с большей пользой.

— Наверное, вы с ним роман «Воскресение» обсуждали, — хмыкнул я, проявляя недюжинную эрудицию.

— А что за роман? — встрепенулась Стешка. — Я у Льва Николаевич все книги прочла — и романы, и повести, и рассказы. А про такой не слышала.

Ну ё-моё… Не стоит лишний раз проявлять эрудицию, общаясь с начитанной особой. Скорее всего, этот роман еще не написан[1]. Придется выкручиваться.

Как можно небрежнее сказал:

— Слышал я краем уха от кого-то из литераторов, что граф Толстой собирается написать роман о князе, в присяжных заседателях был, и увидел, что подсудимая, это девушка, которую он некогда соблазнил и бросил. А теперь переживает, и думает, как ей помочь.

Я опасался, что Степанида начнет расспрашивать, готовился быстренько пересказать ей содержание старого фильма, но она не стала.

— Князья, которые девок совращают, они совестью не мучаются. Утрутся, да и дальше ускачут, — хмыкнула Стешка.

Сразу же вспомнился покойный князь Голицын — биологический отец моих названных сестричек. Вроде, он потом Анькину мать искал? А нашел бы, так что с того? Точно, что не женился, максимум — так это бы с деньгами помог.

— Ладно, Стеша, с предложением-то что? — напомнил я. — Помощь с документами нужна?

Я мысленно прикидывал, что сумею сам сделать, а о чем придется просить других. Нет, в реальности я сам ничего не могу. Допустим, вид на жительство Стешке изладят, попрошу кого-нибудь из знакомых полицейских, а вот с метрической выпиской придется Абрютину писать. Напишу, Василий копию вышлет. Что там еще надо? А, «брачный сыск», в котором будет указано, что у Степаниды нет никаких препятствий к венчанию — ни живого мужа, ни родственных связей с поручиком.

Но начинать придется с метрики. А как «легализовать» крестьянскую девку из Череповецкого уезда? Если бы дело касалось только проживания барышни, то можно было бы выдать ее за горничную, которую выписали из провинции, а то и за вдову какого-нибудь торговца, но с церковью лучше не шутить. Надо мне с кем-то из толковых людей посоветоваться — хоть бы с Саксом, а можно и с отцом. Да, лучше с отцом. Жалко, что у меня такой ценный кадр, как Степанида исчезнет, но пусть девке счастье выпадет.

Впрочем, у Степаниды оказалось свое видение ситуации, и посоветоваться она хотела о другом.

— Документы мне выправлять не надо, потому как Филимон Карпович мне вид на жительство уже выправил, — усмехнулась Стешка. — Я нынче солдатской вдовой числюсь, тут все гладко.

Ишь ты, все гладко. Небось, опять коррупция на отдельно взятом полицейском участке? «Мусорный» князь дал на лапу приставу, а тот бумагу и выправил, чтобы лишних вопросов не было. Мне бы сейчас полагается копытом бить, и начинать расследование, но не стану. Числится проститутка вдовой, так и хрен с ним. Или с ней.

— Я, Иван Александрович, про другое хочу спросить, — приняла Степанида таинственный вид, а дождавшись моего вопрошающего взгляда, спросила: — Как бы мне половчее Алексею Павловичу отказать, чтобы он не шибко обиделся?

Вот те раз! Я-то считал, что она о другом думает, а тут так… Девка-то и на самом деле умная. Понимает, что ничего хорошего не получится.

— Стеша, а отчего ты должна что-то кому-то объяснять? — пожал я плечами. — Алексей Павлович, как я полагаю, человек умный, он все поймет. А нет, так ему же хуже. Пообижается, потом забудет.

— Забудет, но мне все равно его обижать не хочется. Благородный такой. Он-то ко мне с открытой душой — от разбойников спас, а теперь собирается павшую женщину к честной жизни вернуть, как такого обидеть?

Мысленно усмехнулся, услышав про «павшую» женщину, но поправлять не стал[2].

— Так может, он и на самом деле в тебя влюбился? — осторожно поинтересовался я.

— Ох, какая уж тут любовь, если он мне уже неделю талдычит — дескать, я на твое прошлое смотреть не стану, обвенчаемся и ты начнешь новую жизнь, как честная и порядочная женщина, — поморщилась Стешка. Посмотрев на меня, девушка хохотнула:

— Он ведь, ко мне еще не прикоснулся ни разу. Ладно, в первую-то неделю бока болели, а потом? Я-то бы со всею душой и прилежанием, а он мне — мол, до свадьбы никак нельзя. Привыкай к честной жизни. Лестно, конечно, что он о свадьбе говорит, но сколько ж можно меня носом-то тыкать? А доведись до свадьбы, он же потом напоминать станет — мол, я тебя с панели взял, изволь соответствовать. Это уже не семья будет, а невесть что.

Определенно, поручик Салтыков больше играет в благородство, нежели и на самом деле его проявляет. Иначе бы не талдычил о прошлом, да о честной жизни. Но человек он хороший, тут Стешка права. Не стоит такого обижать.

— А ты осторожненько поинтересуйся — на что вы жить станете? В таком вопросе ничего страшного нет. Ты женщина, ты обязана думать о семейном гнезде, о детях…

В опасении, чтобы Стешка не принялась рыдать — вопрос о детях для нее очень болезненный, поспешно сказал:

— Будут детки, нет ли, как бог даст, но тебе об этом сейчас нужно думать. А у поручика, как я понимаю, больших капиталов нет?

— Откуда у него капиталы? Отец отставной подполковник, семья в Гатчине проживает, сестра младшая в гимназии учится. Алексей Павлович квартиру снимает о двух комнатах, как студент какой, а в передней у него денщик спит.

В принципе, если Салтыков всерьез намерен жениться, то лучше ему самому в отставку уйти, чтобы репутацию не запачкать, и право ношения мундира сохранить. А иначе ему попросту не разрешат жениться. Кажется, рапорт нужно подавать по команде, ждать разрешения от командира полка? Вроде, еще какие-то требования имеются, вроде капитала. А уж про требования к невесте я промолчу. Однозначно, что жениться на «солдатской вдове» Салтыкову не разрешат, а обвенчается гвардеец без дозволения, стопудово, что из гвардии вышибут. Конечно, не пропадет, и семью прокормит. Пойдет на службу в полицию, там люди всегда нужны, в провинцию уедет. В тот же Череповец, уж там-то я его куда-нибудь да пристрою.

Другое дело, что женитьба не нужна ни самому Салтыкову, ни Степаниде.

— Стеша, замуж тебя никто насильно не гонит, это раз, — сказал я. — А два, так ты вполне можешь Алексея Павловича подинамить…

— Что сделать?

— Ну, динамить — давать надежу, не отталкивать своего поклонника, принимать ухаживания, но не оправдывать его надежд, — пояснил я. — Ты вполне себе можешь с полгодика поручика за нос водить. Пусть вначале докажет, что он не только благородный человек, но и хозяйственный. Муж обязан о семье думать, а будущая супруга имеет право знать, что он ее не в шалаш поведет, а хотя бы землянку выкопал.

Чтобы окончательно успокоить девушку, привел ей свой собственный пример.

— Я когда своей будущей жене предложение делал, на родительские деньги не рассчитывал. И на ее приданое тоже. Прикинул, что у меня имеется жалованье, перспективы, значит, семью содержать смогу. Опять-таки, после того, как согласие получил, свадьбу пришлось отложить по некоторым причинам.

Я еще немножко подумал, потом сказал:

— А вообще, Стеша, не стоит тебе ничего выдумывать. Если не любишь, то прямо так поручику и скажи. Мол, простите, Алексей Павлович, человек вы хороший, вы мне нравитесь, но я вас не люблю. А замуж идти только ради замужества, не по мне.

[1] Вот-вот… Роман не то, что не написан, а Лев Толстой еще даже не знает, что станет его писать.

[2] А меня некогда поправил М. А. У., за что ему отдельно спасибо.