Дом был еще не ветхим, но близким к подобному определению. Двухэтажный, деревянный, а еще с балконом наверху. Где же я видел такие, в прошлой реальности? А, в Вологде видел, на Набережной 6-й армии. Говорят, раньше таких домов было больше, весь берег заполнен, но постепенно их заменили новоделы, и теперь таких зданий уцелело всего ничего. Но это Вологда, губернский (то есть, областной!) центр, а в столице, пусть и в девятнадцатом веке, они невыгодны.

Окна нижнего этажа кое-где выбиты, а кое-где заколочены досками. Бревна черные, а правый угол осел. Четыре трубы, но дым идет только из одной. Не исключено, что в ближайшее время дом снесут, чтобы поставить здесь каменный, солидный, чтобы и жильцы посолиднее были и, соответственно, домовладельцу прибыли шло побольше.

То, что строение снесут, показывал еще и забор, вернее — его отсутствие. Нет ограждения, соответственно, нет дворника, потому что домовладелец не видит смысла выплачивать ему жалованье. А если дом остается без дворника, без догляда, то вскорости он сгорит.

Рядом еще две «деревяшки». Но одна уже с провалившейся крышей, зияет выбитыми рамами, а вторая вообще без крыши, обугленная. Так потихонечку приходят в негодность все дома, из которых уходят люди, чтобы освободить место новой застройке, для новых людей.

Но в этом доме, который нам нужен, еще есть жизнь. Как минимум, в двух верхних квартирах обитают. И не деклассированные элементы, а столичные чиновники.

Отставного коллежского советника Илью Александровича Доронина искали почти три недели. Если бы знать, в каком ведомстве раньше служил чиновник, было бы проще. В департаментах ведется учет бывших сотрудников, потому что некоторым отставникам пенсию по почте шлют.

Сыскная полиция подняла учетные журналы полицейских участков, домовые книги, установила, что оный чиновник пять лет назад проживал вместе с женой в доходном доме Васильева на Арсенальной набережной, занимая вполне пристойную квартиру в семь комнат, а три года назад съехал в Сахарный переулок, выбрав жилье поплоше — в три комнаты. А вот с год назад он и оттуда съехал. Куда именно, в домовой книге не указано, да и не обязан домовладелец отслеживать перемещения бывших жильцов.

Вроде бы, тупик, но все-таки следы отыскали. Агент Сатрапов, отправленный листать учетные журналы в Васильевскую полицейскую часть, обнаружил среди них извещение господина Бороухина, домовладельца дома номер четыре по Соловьевскому переулку, сообщавшего приставу, что дом к следующему году подлежит сносу, а жильцы, за исключением отставного коллежского советника Доронина с супругой, а еще коллежского регистратора Майорова, съехали. Майоров собирался уехать к Рождеству, а Доронин оплатил свое пребывание до весны следующего года, съезжать с квартиры до истечения срока категорически отказывается, несмотря на предложенную компенсацию. Бороухин выражал беспокойство по поводу Доронина, потому что не мог поручиться за безопасность жильцов — а вдруг пожар? Или — если какие бродяги заявятся, ограбят или убьют?

Не знал, что домовладелец отвечает за полную безопасность жильцов. За противопожарную — это понятно, но за жизнь и имущество подданных Российской империи ответственны силовые структуры, да государь.

Кто-то другой мог бы пропустить это извещение, но не Евгений Сатрапов. Настырный и аккуратный. Точно, что парень долго в простых агентах не просидит. Думаю, через пару лет, когда Казначеева отправят на повышение (а его отправят, не сомневаюсь), моему куму будет достойная замена.

— Иван Александрович, один пойдете? — поинтересовался Казначеев, посматривая на агента Митрофанова и двух суровых городовых, которых мы взяли с собой. В Сыскной полиции хлюпики не служат, да и в полицию дохляков не берут, но эти парни отличались от всех прочих. Все трое саженного роста, а кулаки с мою голову.

Не дождавшись ответа, отставной боцманмат решительно заявил, переходя на ты:

— Нет, Иван Александрович, одного я тебя не отпущу. И не говори мне, что ты надворный советник и граф, и должностью выше. Случись что — я перед собственным сыном оправдываться не хочу. По-хорошему, так надобно этого Доронина брать, да в Сыскную везти, а уж там и разговаривать станем. Потому, втроем пойдем.

Вот уж не знаю, как это по-хорошему, если у нас на отставного коллежского советника Доронина ничего нет, кроме подозрений и странных совпадений. Необычная борода — это еще ни о чем. А просто взять, да и притащить немолодого человека на Офицерскую улицу, или в полицейскую часть, неприлично. И дело-то не только в том, что Доронин пойдет писать жалобы, а чисто по-человечески. И кум это прекрасно понимает, и я.

Так что, хотелось бы поначалу поговорить «неофициально», без посторонних, вроде бы, и по-дружески, но…

Чего уж там врать, страшновато. А если это он, наш убийца? А если не пожелает поговорить по душам? У меня, конечно, кулаки крепкие, и новая шпага на боку, и в газетах пишут, что я новый мушкетер на Литейном объявился, но нафиг лишние приключения. Пора бы и поумнеть, и в авантюры не ввязываться. Храбрость хорошо на газетной странице смотрится, а в жизни она, иной раз, граничит с глупостью. Встречаться в одиночку с человеком, способным голыми руками придушить молодого и крепкого мужчину, чревато. Так что, Казначеев прав, один я туда не пойду.

— Пойдем вместе, — решил-таки я, потом уточнил: — Но всей толпой не попремся, только мешать станем. Мы с вами в квартиру зайдем, допрос учиним, а агент Митрофанов пусть на лестнице постоит, подстрахует, а унтера пока на улице покурят. Поговорим с подозреваемым, оценим ситуацию. Если что-то не так пойдет, тогда городовых позовем, уж как-нибудь справимся.

Александр Алексеевич, которому не хотелось спорить с дурными графами, просветлел лицом, кивнул городовым, и хлопнул себя по карману. Не иначе, проверяет — на месте ли у него свисток? А ведь кроме свистка, у начальника «убойного отдела» там еще что-то тяжелое лежит — карман оттопыривается. Кастет, что ли, таскает?

Мы толкнули хлипкую дверь, прошли внутрь. Похоже, что передняя используется редко. Впрочем, откуда-то попахивает кухней, значит, дом все-таки жилой. И дым из трубы шел. Правда, не из той половины, где Доронин с женой живет, а из соседней, где обитает некий коллежский регистратор.

Лестница, как и полагается, скрипит, но хотя бы все ступеньки на месте, и не проваливаются под ногами.

Дверь в квартиру была не заперта. В прихожей, куда мы вошли с Казначеевым, в нос сразу же шибануло неприятными запахами — затхлостью, мочой, лекарствами. Но самый противный, а еще и страшный, слегка сладковатый запах исходил от дальнего угла, где стоял топчан, покрытый тряпками. Нет, это не тряпки, а тело, закутанное в тряпки.

Квартира в две комнаты, мебели почти нет, только топчан, колченогий стол, старая этажерка в углу, забитая журналами и пожелтевшими газетами. А еще табурет, на котором сидел сгорбившийся немолодой мужчина. Услышав шаги, выпрямился, посмотрел на нас и совершенно спокойно сказал:

— Померла, Маша-то у меня.

Мы с Казначеевым одновременно сняли фуражки, перекрестились на единственный образ Пресвятой Богородицы, висевший в изголовье. Первая мысль — а не сам ли он эту Машу убил? Нет, вряд ли, но доктор должен проверить. Профессиональная деформация, точно. А еще порядок.

Мужчина подходит по описанию на подозреваемого. Крепкий, немолодой, с характерной бородой. Правда, за своей «шкиперкой» он давно не ухаживает — щеки поросли щетиной, под носом прорастают усы.

— Ваша фамилия Доронин? — спросил я, хотя и не сомневался в этом. — Имя-отчество Илья Александрович?

— Совершенно верно, — кивнул бородач. — Отставной коллежский советник Доронин.

Надо бы и самим представиться, но это не к спеху, чиновник и сам видит мои эмблемы, понимает, что не дворник к нему в гости зашел.

— Давно супруга-то померла? — деловито поинтересовался Александр Алексеевич.

— Так уж дня три, четвертый пошел, — ответил Доронин.

— А почему она тут лежит? И почему без гроба? — вытаращился Казначеев. — Четвертый день, так уже хоронить пора⁈

— А на что хоронить? — ответил хозяин. — У меня денег нет ни копейки, ни гроб купить, ни похоронить не на что. Все, что продать можно, уже продал. Ни накоплений, одни долги.

Мы с Казначеевым переглянулись. Ситуация непонятная. Даже если долги, то все равно, он пенсию получает. Не может же вся пенсия на долги уходить. Или может?

— А почему вы тут сидите? — спросил я. — В участок надо пойти, приставу сообщить, супругу вашу на кладбище отвезут, похоронят.

Ну да, если нет денег, похоронят за казенный счет, в безымянной могиле. Но уж лучше такая могила, нежели старый топчан.

— Сижу, потому что жду, — спокойно ответил бородач.

Чего это он ждет? Читал, что в средневековых городах, если у семьи не было денег на похороны, то покойник лежал в доме, а соседи и знакомые собирали «гробовые» по медной монетке. Как только накапливалась нужная сумма, так и хоронили. Но у нас такого обычая нет.

— Вот, если еще немножечко посижу, так тоже помру. Глядишь, поверх земли не оставят, похоронят нас вместе с Машей в одной могиле. Куда мне одному-то на свете жить? И для кого теперь жить? Детки погибли, Машенька умерла…

Илья Александрович перевел взгляд на стену, на которой, под образом Богородицы висели фотографические карточки двух офицеров. На одной — штабс-капитан, на второй — поручик.

— Поручика Александром звали? — спросил я.

— Поручика Сашкой звали, а штабс-капитана Колькой, — горько усмехнулся Доронин. — Колька на турецкой погиб, а Сашка при осаде Гаюк-Тепе сгинул.

Значит, я правильно угадал. Не однофамильцы, а отец и сын. Александр Ильич Доронин, поручик 1 бригады 19-й стрелковой дивизии.

Мы снова переглянулись с Александром Алексеевичем. Вроде, и допрос надо проводить, но как-то неловко при покойнике-то. То есть, при покойной. А мне, если честно, хотелось поскорее сбежать из этой квартиры, вырваться на свежий воздух. Запах, он не только в нос бьет, он, словно бы гнетет. А я только позавчера перешел с крылатки на зимнюю шинель с меховой подкладкой. Запах покойницы, небось, впитается, придется выветривать.

Нет, надобно отсюдова сваливать, и быстрее.

— Илья Александрович, если я вам сейчас выйти предложу, вы драться не станете? — поинтересовался я.

— Драться не стану, но выходить отсюда тоже не буду, — твердо ответил Доронин. — Я же сказал, что желаю в одну могилу с Машенькой лечь. А ее увезут, и куда я потом?

Знает ведь, что не могила общая будет, а ров, в который невостребованных да нищих покойников сносят, дожидаются, пока поднакопится, а только потом закапывают.

А вот теперь и я, не менее твердо сказал:

— Выйти придется, потому что покойной Марии — супруге вашей, следует в земле упокоиться, а вам еще жить.

Илья Александрович попытался что-то возразить, но я положил ему руку на плечо. Фамильярность, я такого сам не треплю, но почувствовал, что под ладонью плечо усталого, почти обессилевшего человека. Не знаю, как это понял, но понял.

— Сколько дней вы не ели? — спросил я, но ответа не дождался. Не исключено, что с момента смерти жены он и не ел. — Деньги на похороны супруги я дам, а вас сейчас покормить отведут. Вы, покамест живой человек, а живым о живом надо думать.

О том, что господин Доронин живым нужен именно мне, умолчал. Не потому, что я такой добрый или у меня денег много, а чисто из деловых соображений. Если помрет, как я его допрашивать стану? Денег, конечно, жалко, но что поделать? Уж всяко десятка меня не убьет. Тьфу ты, уже заговариваться начал.

Я решил, что сейчас начну убеждать и уговаривать, а вот Александр Алексеевич Казначеев, не мудрствуя лукаво, вытащил из кармана свисток и дунул в него.

К куму у меня было обращено левое ухо. Вот, на него-то я малость и оглох. Надеюсь, ненадолго, а иначе тоже начну орать, как некоторые студентки после полигона. Пошерудив мизинцем в ухе, потряс головой. Вроде, отлегло. Сдержавшись, чтобы не сказать Казначееву все, что я о нем думаю, ограничился классическим высказыванием:

— Н-ну, боцман… мат, ты даешь… Соловей Разбойник и тот не так верещал.

Коллежский секретарь сделал вид, что смутился.

— Простите, Ваше Сиятельство, малость не рассчитал, — повинился главный сыскарь. Добавил со вздохом: — Вот, в былые-то времена, надо было так свистеть, чтобы отовсюду услышали, да чтобы из всех трюмных закоулков братва на палубу выскакивала.

Вроде, флотская дудочка, если по фильмам судить, звучит нежно? И сигналы подает боцман, а не боцманмат. Но кто их знает, этих флотских? Дикие люди, если по моему куму судить.

Буквально через десять секунд в квартиру влетел Митрофанов, уже приготовившийся биться с преступником, но при виде сгорбленного старика и мертвой женщины на топчане замер в растерянности.

Городовые, дежурившие на улице, вбежали в квартиру минуты через две. И тоже замерли.

— Александр Алексеевич, как вы полагаете, не стоит ли отставного коллежского советника накормить? — предложил я, посмотрев на Казначеева. — И женщину похоронить по людски.

Мой кум из Сыскной полиции кивнул. Посмотрев на городовых, распорядился:

— Парни, вы сейчас извозчика берете, и за доктором отправляйтесь, чтобы тот смерть определил, а потом повозку вызовите, о гробе обеспокойтесь, о могиле. Ну, сами знаете, не в первый раз.

— Слушаюсь, ваше благородие, сделаем, — кивнул старший городовой, потом поинтересовался. — А платить-то кто станет?

Платить… Все бы на деньги мерить. Но полиция, она точно не станет платить, придется опять юстиции отдуваться.

— Сколько надо? — спросил я, залезая во внутренний карман.

— Доктору за вызов два рубля, гроб треха, могилу копать и за крест еще пятерка. Ну, батюшка-то и бесплатно отчитает, но лучше рубль дать.

Это что, одиннадцать рублей получается? Н-ну… Жалко, но что поделать? Будь я просто следователем, даже и по важнейшим делам, не стал бы, а графу, вроде бы, жлобство не к лицу. К тому же, на стене, под образом, два портрета молодых офицеров. Вот это, наверное, все и решило.

С некоторой душевной дрожью вытащил из бумажника красненькую бумажку, а еще зеленую. Подумал — кому деньги отдать, но передал Доронину. Он пока не арестант, пусть сам распорядится.

— Тринадцать рублей. Надеюсь, на похороны супруги хватит.

Старик растерянно смял обе купюры, потом поднялся с табурета. Усмехнувшись, сунул деньги в карман.

— Господин следователь, коль скоро вы обо мне такую душевную заботу проявили, и денег не пожалели, явите милость — добавьте к своей сумме еще пять рублей, — попросил подозреваемый. — Сразу скажу, что вернуть их вам не смогу.

— А почему еще пять? — насторожился я. Он что, собирается еще и поминки за мой счет устроить?

— Добавите пять, я место для себя откуплю, чтобы рядом с Машей похоронили.

Эх, ну что тут поделать? Желает рядом с супругой лечь, понимаю. Значит, еще синенькую добавить.

Теперь, для проформы, надо задать вопрос.

— Илья Александрович, а Синявского-то кто убил?

— Так я и убил, чего уж теперь отпираться?

Ох ты, ну боже ж ты мой. Сам признался, в присутствии свидетелей. Вроде, полагается брать под белые рученьки, да в участок тащить. А мы…

Я посмотрел на Александра Алексеевича, а тот вздохнул, повел взглядом, давая понять, что кто тут главный.

— Командуйте, господин следователь.

— Женщину похоронить, вдовца накормить — только, не перекармливайте, хватит и супчика, а потом ко мне. Нет, — передумал я, — ко мне в кабинет не надо, а отправляйте-ка его на Шпалерную. Постановление о задержании я напишу.

Пусть похоронит свою Машу, а уж потом в камере посидит. Торопиться с допросом не стану, пусть отдохнет, в себя придет. В «Шпалерке» кормят, а новоприбывших еще и в баню водят. Но это я не от чрезмерной заботы, а опять-таки, из голимого прагматизма. Голодный подозреваемый нервничать станет, срываться, а мне обстоятельная беседа нужна.