— Разрешите, Ваше Сиятельство? — донеслось от двери, а следом появилась большая ушастая голова.

Разрешать или не разрешать? Мне сегодня ничего не хотелось. С утра, за завтраком, только кофе выпил, даже бутерброд в горло не лез.

Нет, не с похмелья. С похмелья последний раз страдал, когда мы с Абрютиным и Федышинским ездили раскольницу арестовывать. Сегодня страдал от усталости. Вчера, между прочим, в свой единственный выходной, в нашем доме устроили бал. Вернее, репетицию.

На воскресенье у меня имелись свои планы. Я предлагал Леночке съездить в гости к деду, и повод достойный имелся — любимая давно собиралась посмотреть картины, сложенные в чулане, чтобы выбрать парочку для нашей спальни. Генерал предлагал забрать все, но все нам пока ни к чему. А пока супруга делает выбор, мы с дедом бы занялись интересным делом — переиграли бой за Салтановку.

Я же не зря покупал оловянных солдатиков, собираясь увлечь ими старого генерала, но малость не рассчитал — сам увлекся, тем более, что отставной генерал Веригин подошел к делу со всей серьезностью: приказал очистить одну из комнат, заказал столы, а потом еще и мастерил соответствующий пейзаж, чтобы и реки с ручейками имелись, и деревья.

Для изготовления рельефа местности были привлечены все члены семейства: Полина рисовала, Анька с Леной клеили на картон мох, а я мастерил деревья, вспоминая уроки подполковника Беляева из собственной реальности[1]. А генерал ходил кругами, пытался давать советы и торопил, потому что для игры в солдатики он уже пригласил своего старого друга генерала Ванновского.

Первая игра, в которой генерал Веригин выступал за Раевского, а военный министр Ванновский за Даву, была проиграна дедом вчистую.

Генерал два дня шипел, как рассерженная Анька, говорил, что старый пень (это он о Петре Семеновиче, который моложе его на целых семнадцать лет) сплутовал, и вывел свою кавалерию на пушки, хотя она бы до орудий не дошла, а полегла бы, потому что стреляли картечью), а потом ему захотелось отыграться, но вначале порепетировать на родном внуке. Уж внук-то наверняка проиграет.

Министр от повторной игры не отказывался, но вначале хотел озадачить Генштаб и артиллеристов, потому что в процессе «сражения» за Салтановку у кого-то из игроков родилась идея для современных орудий и, соответственно, для современных снарядов. А что если выстрелить гранатой с малым углом возвышения по пехоте? Пришли к выводу, что оный снаряд должен отрикошетить от земли, а потом взорваться в воздухе, и осыпать вражескую пехоту осколками.

Я такой идеи не высказывал, а если и высказал, то только намеком, а может, и в шутку, а генералы в артиллерии разбираются лучше меня, и я тут вообще ни при чем. И пусть господин министр озадачит кого следует, а те проверяют. Ишь, считают, что снаряд не отрикошетит, а зароется в землю…

Повторюсь, я тут вообще ни при чем, и про второе дистанционное кольцо для шрапнельной трубки тоже ни полслова не сказал. Или сказал, но сам не понял, что я сказал? Генералы, они сами додумались.

Так что, Ванновский в ближайший месяц будет занят, но я готов с дедушкой сражение переиграть, и проиграю с огромным удовольствием, но матушка назначила иную тренировку — танцевальную.

Но одного-единственного кавалера (он же тот самый оболтус, которого учат танцам) было мало, поэтому, Анька пригласила своих друзей — капитана Панпушко (ну да, и чин получил, и орден свалился на грудь) и юнкера Владимира Ипатьева, недавно переведенного из пехотного училища в Михайловское артиллерийское. Семен (ну да, мы с ним не так давно на ты перешли), сказал, что юнкер очень талантлив, и что из него обязательно выйдет толк.

Насчет толка не знаю, но юнкер Владимир, кажется, запал на нашу Полинку и уже вовсю строит ей глазки. Ну, строит и строит, а Полина, вроде, особо не возражает, хотя совсем недавно вздыхала по Николиньке Бравлину, мы с Леной уже мысленно примеривали роль родственников. (Нет, ничего мы пока не примеривали. Шестнадцать лет девчонке — это несерьезно. Моей жене, когда мы познакомились, было целых семнадцать!), а Николай в последние два месяца носа не кажет. Верно, заучился. Но хоть записочки шлет, уже хорошо.

Странно, что на Полину запал уже второй э-э… учащийся военного учебного заведения, а вот Анька пока ни одного воздыхателя не нашла, а ведь красивая девчонка. Может, молодые люди побаиваются связываться с умными барышнями? Впрочем, не нашла воздыхателя, так и ладно. И мне спокойнее.

Матушке, имевшей некоторый опыт балов, захотелось устроить не просто репетицию, а тренировку, приближенную к боевой. Бал — это не только пары, вальсирующие (мазурчающие или полонезничающие?) на паркете. Это еще и сутолока, и неловкость движений, многолюдье, когда не только своей напарнице можно ноги отдавить, но еще и с другой парой невзначай столкнуться, и прочее, вроде разбитого носа какой-нибудь дамы. Да-да, и такое бывает. Кавалер размахнулся, и заехал в нос, а потом — скандал, и до дуэлей доходит. А еще слуги, снующие между пар, канделябры, на которых закреплены горящие свечи. Платьице, вспыхнувшее на какой-нибудь барышне — это не миф, а реальность.

Я ж говорю, что моя матушка — дочь генерала, и она знает, что на балах всякое бывает. К слову — сабли господа офицеры во время танцев отстегивают, я мог бы о том у матушки спросить, или вспомнить исторический анекдот, повествующий о том, как поручик Меншиков танцевал на ассамблее при шпаге, за что был бит государем Петром Алексеевичем…

За фортепиано усадили Людмилу, быстренько разбились на пары, в составе Анна-Семен, Полина — юнкер Владимир, и графы с графинями, старшие и младшие. Батюшка упирался, но на него и матушка насела, и Леночка уговаривала. Сдался.

И, началось. И танцевали, и партнерами менялись, и на танцы-то приглашали. А еще, для полноты эффекта, по гостиной хаотично ходили горничные Дуняша и Маша с подносами, заставленными бокалами с шампанским, а еще болтался камердинер Степан с канделябром.

И все прошло благополучно. Подносы не опрокинули, шлейфы у платьев не подпалили, но я устал так, как не уставал в том мире после тренировок. Пожалуй, здесь даже не физическая усталость, а моральная.

Но тренировки — дело хорошее, а работать все равно надо.

— Входите, — разрешил я, наблюдая, как в кабинет просачивается мужчина, отчего-то похожий на гимназиста — пухлые руки, в одной из которых была папка, подозрительно напоминающая уголовное дело, а в другой какой-то длинный сверток. А еще нежный румянец на щеках, наивное выражение лица, и глазки такие голубенькие. Вот только — этакий гимназист-переросток, на полголовы выше меня, и шире в плечах. И кто это ко мне пожаловал? Попробую догадаться.

— Вы, часом, не господин Сысоев из Сыскной полиции? — поинтересовался я.

— Так точно, Ваше Сиятельство, — скромно ответил посетитель.

— Ну, коли вы тот Сысоев, о котором мне Александр Алексеевич говорил, то проходите, присаживайтесь, станем уголовное дело до ума доводить, — кивнул я, а потом, подчиняясь правилам хорошего тона, поднялся из-за стола и протянул руку: — Давайте знакомиться. Мы с вами не при дворе, поэтому обращайтесь ко мне попросту — Иван Александрович. Про вас я знаю, что зовут Савелий, а по отчеству?

— Савелий Карпович, — ответил Сысоев, положив папку на стол. Пожал мне руку, но не спешил усесться на стул, а когда я в недоумении посмотрел на парня, сказал: — Мне, Иван Александрович, Его Превосходительство поручение дал — подарок вам вручить от имени Сыскной полиции.

То вам седло большое,

Ковер и телевизор

В подарок сразу врУчат,

А может быть, вручАт[2].

Агент Сысоев улыбнулся и принялся разворачивать сверток.

Нет, только не это! Как же… Шпага, а на лезвии гравировка: «Почтенному графу и надворному совѣтнику и кавалеру Чернавскому отъ Сыскной Полиціи. И. Путилинъ».

Я с Путилиным за все время службы ни разу не пересекался, имел дело либо с его помощником, либо с Казначеевым, а тут, на тебе. С чего это мне такой подарок? Или, это не мне лично, а сыну товарища министра? Типа — нельзя же в стороне оставаться, коли Чернавскому-младшему шпаги дарят.

А их дарили. И в огромном количестве.

За последнюю неделю мой дом и служебный кабинет начали превращаться в настоящий арсенал холодного оружия. Точно, что я готов вооружить целый взвод, еще чуть-чуть, и на роту хватит.

Шпаги мне присылали и частные лица, и организации, и учебные заведения. Одна из первых пришла от «старого» друга Петра Столыпина, вместе с записочкой: «Иван, прими от нас с женой. Гордимся!»

Потом прибыли шпаги от Дирекции императорских театров и от редакции «Нового времени»; от Российского Географического общества (я же не член общества?) и от дирекции Волжско-Камского банка; от министерства Просвещения и от коллегии адвокатов. Совсем неожиданно пришел клинок от… Святейшего Синода.

Восемь шпаг прислали компании гимназистов (с перечислением фамилий), четыре — студенты Санкт-Петербургского Императорского университета (с разных отделений).

Частные лица: актрисы Славина и Муравьева, журналист Ватсон и доктор Сидоров (не сразу и вспомнил, кто такой), а еще — наша собственная горничная Людмила. Для горничной подобный подарок влетает в месячное жалованье, но наша экс-педагог, особый случай. Еще пришла шпага от Эмилии Михайловны Литвиновой (в девичестве Литтенбрант), которая упомянула, что это подарок «племяннику от тетушки» и мне пришлось разъяснять родителям — что за родственница объявилась. Но, к моему удивлению, матушка вспомнила московских Литтенбрантов, сказав, что они и на самом деле кем-то доводятся Винклерам, стало быть, не так уж мы и наврали.

А были еще отдельные гимназисты и гимназистки, чьи фамилии даже нет смысла называть.

К концу недели в доме уже хранилось около сорока, если не больше, клинков самого разного фасона, образца и качества металла. Тут были и шпаги, и палаши, и даже тесак. Проконсультировался с дедом, и тот сказал, что такие носили наши пехотинцы (не для боя, а сугубо из хозяйственных соображений), а потом их передали полиции.

И это, как я думаю, еще не все. Сорок шпаг — это только из Петербурга, а ведь столичные газеты читают и в Москве, и в других городах. Что будет, если провинциальные поклонники сыщика Крепкогорского и следователя Чернавского тоже примутся отправлять мне в подарок клинки? И куда мне столько? Впрочем, пусть присылают. В крайнем случае, можно продать. Выпущу на Невский проспект Аньку с Полинкой, думаю, при их таланте и обаянии, весь товар разойдется часика за три.

Шучу. Дареное не продают, не передаривают, но куда мне оружие девать? Вот, пехотный тесак я передам будущему музею МВД.

Пока приходится отвечать на записки и письма, благодарить за подарок. А как иначе? Люди старались, выбирали, деньги искали.

Разумеется, на секретарскую работу были усажены все мои барышни. Для серьезных людей и официальных учреждений пришлось писать длинные послания, а для всех прочих, чтобы не мучиться, Анька придумала ноу-хау: Полинка рисует охотничью кепку (быстренько так, четырьмя взмахами кисти), а как краска просохнет, Лена пишет красивое слово СПАСИБО, а я расписываюсь. Потом мы запихиваем рисунки в конверты, и все вместе подписываем обратные адреса.

А теперь у меня клинок от самого Путилина. Правда, это мне в той реальности казалось, что начальник Сыскной полиции Санкт-Петербурга великий сыщик, а тут я малость поубавил свои восторги. Тем паче, что у меня еще имеется пример… Мой собственный. «Лучший следователь Российской империи граф Чернавский», ставший таким по милости газет и сплетен. Нет, не горжусь, а переживаю. Случись что-то неловкое — падать будет больно.

Получив еще одну шпагу от имени шефа Сыскной полиции, я имитировал улыбку, выразил благодарность, сунул клинок под стол и перешел к делу.

— Савелий Карпович, давайте материалы по убийству смотреть.

Дело, которое создал агент Сысоев, но за которое получит жалованье алкоголик Писарев, было почти идеальным. Почти, потому что совсем уж идеальных дел не бывает. Здесь, например, у некоторых страниц была неправильная нумерация, Акт вскрытия вшит в конце, а следовало его вшивать сразу, после первичных опросов. И с определением личности покойного Сидора Востротина было пока пусто, но это уже не вина «следователя», а издержки бюрократии. Зато имеется справочка о том, что со слов следователя Чернавского, убитый является крестьянином Череповецкого уезда, и так далее. Даже копия запроса в Череповец, в полицейское управление. Ай да молодец, все учел. Пришлет Абрютин официальный ответ на запрос — и дело можно смело передавать в суд.

Все мои замечания Сысоев записал самым аккуратным образом, даже вложил закладки туда, где что-то требовалось переделать.

Елки-палки, а парень — готовый следователь. Формалист и аккуратист покруче меня. И это замечательно.

— Савелий Карпович, сколько классов гимназии вы закончили? — поинтересовался я.

— Шесть классов, а из седьмого вытурили, — хмуро отозвался Сысоев.

Шесть классов — для начинающего чиновника какой-нибудь канцелярии, или для агента Сыскной полиции, который собирается идти дальше, метя на классный чин, это неплохо. А вот для следователя нужно иметь законченное образование. В идеале, разумеется, юридическое, но юристов даже в Санкт-Петербургском окружном суде маловато. Справлялся как-то у своего начальника, тот ответил, что профильное образование есть лишь у пяти человек, а остальные — с бору по сосенке, даже такие, у кого только гимназия или духовная семинария. А что делать? Судебную реформу провели, а вот о кадровой политике не подумали. Вот, нам теперь приходится думать, как некомплект закрывать.

— Нет желания закончить гимназию экстерном? — поинтересовался я. — Я слышал, что у вас какие-то нелады были, исключили, но возраст пока позволяет. Сдадите за седьмой и восьмой классы, будет аттестат, а с ним уже и в канцеляристы можно.

— И рад бы, только не примут меня на экстерн, — грустно усмехнулся Савелий.

— А что так? — удивился я, потом догадался: — Не иначе, с «волчьим билетом» исключили? Неужели инспектору нагрубили или преподавателю в тесто махорки сыпанули?

Читал я где-то, что какой-то литературный персонаж своему учителю Закона Божия в тесто махорку сыпал. Но там, кажется, была Церковно-приходская школа. А то, что выгнали парня из ЦПШ — так и правильно. Нечего тесто портить.

«Волчий билет», в реальности-то никому не выдается, это означает, что исключенный теряет право восстановления в любом среднеобразовательном учебном заведении империи — хоть в гимназии, хоть в реальном училище. Теоретически, можно обратиться в Министерство Просвещения, или даже к государю, но стоит ли оно того?

— За вредность выгнали, — хмыкнул Сысоев. Вздохнув, сказал: — А вообще, выгнали за то, что я с нашим «греком» на уроке подрался.

Во мне тут же всколыхнулась учительская солидарность, вещавшая, что с учителями на уроках драться нельзя! И правильно, что «волчий билет» в зубы дали. Поделом. А вот судебный следователь отчего-то пожелал узнать подробности.

— А кто драку начал? Преподаватель греческого или вы?

— Так я на уроке захохотал, признаю, что виноват, а грек кинулся мне уши крутить. А я и всего-то его отпихнул, а он на пол упал. Был бы я в классе четвертом, стерпел бы, а тут шестой.

Шестой класс — значит, лет пятнадцать, а то и шестнадцать. Конечно, не дело, если гимназист примется драться со своим учителем, но и тому не стоило здоровому лбу уши драть. Соизмерять должны педагоги свои силы, и силы ученика. Понимаю, детки во все времена наглыми были, самому когда-то хотелось в лобешник особо борзым засветить, но нельзя-с. В моей реальности преподаватель еще бы и срок получил.

— Савелий Карпович, а нет ли у вас желания перейти на службу в судебные следователи? — поинтересовался я.

— Желание огромное, но как это сделать, если образования нет? — загорелся Сысоев.

Есть желание — замечательно. А я-то боялся, что парень в сыскной полиции желает вечно служить. Но таких аккуратистов, как Савелий Карпович, надо хватать и на службу определять.

— Обещать ничего не стану, будем думать, — сообщил я, подталкивая папку с уголовным делом. — Посоветуюсь с начальством — с вашим, и со своим. У вас какой стаж в полиции?

— Три года. Год в городовых прослужил, два года в необмундированных.

Да, будем думать, как принять в наши ряды человека без образования. Но что-нибудь да придумаем.

[1] Для изготовления дерева берется длинный гвоздь, на него насаживается еловая или сосновая шишка. Для устойчивости шляпка гвоздя заливается свинцом или оловом. Потом все красится.

[2] Понятно, что Эдуард Успенский