— Иван, а ты нас слышишь? — с беспокойством поинтересовалась матушка. — Сидишь за завтраком, а сам невесть где витаешь.

— А он и не слышит, и ничего не видит, — присоединилась к ней Анька, и немедленно наябедничала: — Ванечка уже второй раз вилкой в ухо залез.

— Где ухо? Какое? — не понял я.

— А то самое, которым слушают, а не в которое вилки засовывают, — важно заявила фрейлина и попросила подругу: — Лена, прикажи Ване ложку подать, так безопасней.

Возможно, что я и на самом деле слишком задумался. Глубоко. Вчера, после того, как пообщался с мадам Макаревской, весь вечер штудировал старые газеты, оставленные покойным Синявским. И, наконец, нашел-таки искомое!

В списках погибших или пропавших без вести при осаде и штурме Геок-Тепе с 24 октября 1880 года по 12 января 1881 г. значился «Доронин Александр Ильич, поручик 1 бригады 19 пехотной дивизии».

Вполне возможно, что Илья Александрович Доронин, которого мы подозреваем в убийстве Синявского, это его отец. Впрочем, если оценивать мою уверенность в процентах, поставил бы… процентов шестьдесят. Нет, даже все семьдесят. Уж слишком велики совпадения, а совпадений в нашем деле не бывает. Но и на сто процентов не замахнусь, надо проверить.

Люди Александра Казначеева наверняка уже разыскивают адрес Доронина-старшего, теперь только вопрос времени — как скоро его отыщут? А отыщут, то признается ли?

— Ваня, а может, тебе и на самом деле ложку подать? Точно, что ты себе вилкой в глаз ткнешь.

Это уже Леночка.

— Останешься без глаза, Лена тебя любить не станет, — хихикнула Анька.

— Нет, с одним глазом она его любить будет, а вот если он себе оба выколет, тогда перестанет, — вставила шпильку и Полинка. — В этом случае Ваня не сможет на супругу смотреть.

— Барышни, не отвлекайте Ивана, — строго сказала Лена. — Глаза он себе не выколет, вилка тупая, а вот жаркое в разные стороны уже летит.

— Так Леночка, возьми ложку, да покорми своего супруга, — хмыкнула маменька. — Или мне доверишь? Сейчас прикажу слюнявчик подать.

Две барыни и обе барышни дружно засмеялись. Озверели женщины. Вон, как лютуют. И отец не заступится — он что, враг своему здоровью связываться с четырьмя женщинами? Чернавский-старший сейчас сидит, чай пьет, крякает, с удовольствием наблюдая за моим избиением. Но он и завтракать раньше пришел, и сейчас умчится на службу, а мне еще тут сидеть.

— Это я так, мысли собираю, — отозвался я, а потом сделал обиженное лицо. — И вообще, я все прекрасно слышал. Сейчас дозавтракаю, и Полину в рисовальную школу отвезу.

Да, женщины мне что-то говорили, просили, чтобы я Полину куда-то отвез. А чего ее возить-то? В гимназию фрейлина пешком ходит, тут идти-то всего минут двадцать. Да, я же ее в рисовальную школу на Бирже обещал записать. Стоп. А ведь мы уже там были, записывали, деньги внесли.

— Ваня, в какую школу? — удивилась Полинка. — В рисовальную школу я по средам и пятницам хожу, а нынче вторник. И хожу не с утра, а по вечерам. Я не туда просила меня отвезти.

А, ну да, не в рисовальную школу, а куда-то еще. Может, в детский садик?

— А куда тебя отвезти?

— Ваня, мадам Бернс очень-очень меня просила, чтобы я тебя в гимназию привезла. Она тебе что-то сказать желает, строго конфиденциально, — сказала самая младшая в нашей семье.

Интересно, о чем мне желает поведать старейшина русской педагогики? Но ехать придется. А вдруг и на самом деле о чем-то важном? И, кроме того, мадам Бернс я уважаю.

Леночка осталась руководить прислугой, Полина Андреевна убежала собираться в гимназию, заявив, что сегодня ей нужен белый передник, а он накрахмален, но нужно проверить, время еще есть, а Аня отвела меня в сторонку.

— Ваня, а ты помнишь моего дядю Романа? — поинтересовалась Анька.

— Дядю Романа? — переспросил я, потом вспомнил: — Это тот, что в ресторане служит?

Ну да, помню. Анька, пытавшаяся сочетать обязанности гимназистки и прислуги, оставила хозяина без обеда, и нам пришлось пойти в ресторан. Помню, я поначалу возмутился, что какой-то официант пытается мою прислугу (или уже сестренку?) вразумлять, но узнал, что родственник, и не стал возмущаться.

— Ага, он самый, — кивнула девчонка. — Он мне письмо прислал, пишет, что собирается в Санкт-Петербург переехать, свой ресторан открыть.

— Дело хорошее, — кивнул я. — Твой дядька, случайно, не ресторан «Череповецкой кухни» собирается открывать?

— Нет, простой ресторан, — покачала головой сестренка, а потом глазенки у нее загорелись: — Вань, а ты у меня гений! Я бы тебя поцеловала, да Ленка сразу в лоб даст… А ведь и взаправду — «Ресторан Череповецкой кухни». Такого еще нигде нет. Дядька будет щи подавать, судачков запеченных, драники, а еще твои оливье и «селедку под шубой». Здорово!

— Точно, — согласился я. Предложил: — А сырники он будет делать?

— Сырники? — навострила барышня ушки, и потребовала: — Рассказывай.

— Лучше я потом покажу, — отмахнулся я, удивившись сам себе. Как это так? Я тут столько живу, а сырники еще не изобрел. Непорядок. Спросил другое: — А нам в ресторан вложиться придется?

— Немножко совсем, — кивнула барышня. — Я считала — тысячи две, может чуть больше. Аренда, если первый этаж, сто рублей в месяц, кухня, дрова. Ну, и все прочее. Повара надо нанять, поваренка, посудомойку. Ну, понятно, что официантов. Продукты, это само-собой. У дядьки-то только триста рублей накоплено.

Для Череповца триста рублей — приличные деньги, но для столицы, чтобы свое дело открыть, маловато.

— Ань, а он сам тебе предложил?

— Нет, Ваня, врать не стану, это моя идея. Он-то побаивается, но я его уговорила. Хочется дядьке Роману свой ресторан открыть, а в Череповце жителей мало и конкуренция сильная. Понятное дело, что мы не за спасибо ему деньги дадим, а в долю войдем. Вернее, — призадумалась Анька, — он у нас, скорее, управляющим станет, не совладельцем. Но в Питере управляющим стать — это круче, чем в Череповце, верно?

— А нам зачем свой ресторан иметь? — поинтересовался я.

— Ваня, так нужно всегда что-то новое осваивать. Чего нам на месте-то топтаться? Опять-таки, Череповец на слуху будет, чем плохо? И деньги лишними не бывают. Думаю, через годик у нас прибыль пойдет, а там посмотрим.

— А кто официальным владельцем станет? Опять Лена?

— Я думаю, дедушку Николая смогу уговорить, — сообщила девчонка, глядя на меня честным взглядом.

— Генерал Веригин станет совладельцем ресторана? — ужаснулся я.

— А что такого? В ресторан он часто ездить не станет, у него и своих дел много, но изредка пусть наведывается.

— Пускай, — махнул я рукой. — Если деда уговорить сумеешь, возражать не стану.

— Вот и славно, — обрадовалась Анька. — Да, а ты когда дедушке солдатиков с пушками повезешь?

Эх, проныра. Догадалась, для кого я оловянных солдатиков в Гостином дворе покупал. Для деда, чтобы тот не скучал. Но у меня все так закрутилось, времени нет, чтобы навестить старика.

— Как воскресенье свободное выкрою, так и поеду.

— Вместе съездим, — кивнула Анька, потом пихнула меня локтем. — Ладно, Полинка уже готова, езжайте.

Извозчик довез нас до ворот, я рассчитался, помог Полине спуститься. Мы пошли, но у самого порога крестовая сестричка остановилась.

— Ваня, а ты не можешь немножечко у дверей подождать? — спросила барышня. — Я зайду, а потом тебя позову. Ну, пожалуйста…

В голосе Полинки появились Анькины интонации, когда девчонке от меня что-то нужно. И ведь знают, плутовки, что не откажу.

— Подожду, — согласился я, не понимая, зачем меня оставляют ждать? Ну, раз Полина просит, то постою возле дверей.

Ждать мне пришлось минут десять. Был бы я человеком курящим, то успел бы пару папирос выкурить, скоротал время. А так, бродил туда-сюда, искренне недоумевая — что за фигня?

Наконец, дверь приоткрылась, и в ней появилась голова здешнего служителя.

— Ваше сиятельство, вас наша мадам просит!

Служитель придержал дверь, чтобы я смог войти в внутрь, в вестибюль.

— Позвольте, плащик ваш приму, и фуражку.

А там… Кажется, весь наличный состав гимназии мадам Бернс выстроился в одну шеренгу, тем более, что учениц в этой гимназии не так и много. Но все равно впечатляет, когда полусотня девчонок стоят перед тобой в белых фартучках.

А впереди шеренги воспитанниц сама директорша. Улыбнувшись обаятельной улыбкой, Маргарита Гурьевна сказала:

— Уважаемый Иван Александрович! Мы очень гордимся тем, что в стенах нашей гимназии училась ваша маменька — Ольга Николаевна, дочь заслуженного генерала, а ныне — графиня Чернавская. Мы также гордимся тем, что сейчас у нас учится ваша названная сестра — фрейлина Ее Императорского Величества Полина Онцифирова. А еще мы очень гордимся вами, как настоящим рыцарем.

Барышни дружно зааплодировали, а я, слегка обалдевший от происходящего, только улыбался, прижимал руку к сердце, пытаясь что-то сказать. Но от изумления выходило что-то невнятное, вроде кваканья. Ну, Полина, устроила братцу сюрприз.

Мадам Бернс подняла длань с лорнетом, девчонки сразу же притихли, а она продолжила:

— Иван Александрович, мы узнали, что в схватке с разбойниками вы потеряли свою шпагу. И мы решили, что вам пригодится наш подарок! — Маргарита Гурьевна повернулась в сторону и кивнула: — Наташа…

И ко мне, едва ли не строевым шагом подошла барышня-гренадер Наталья Салтыкова, державшая в руках оружие.

— Этот клинок когда-то принадлежал гвардейскому офицеру, возводившему на престол государыню Елизавету Петровну, — сказала мадам Бернс. — Мы с ученицами и преподавателями решили, что шпага гвардейца обретет в вашем лице достойного хозяина.

Ну ничего себе! Гвардейская шпага времен Елизаветы Петровны? Эфес медный, позолота почти вытерлась со временем, но все равно — прекрасное оружие. Хочу!

Я принял из рук Наташи шпагу, слегка выдвинул клинок из ножен и, как полагается (видел в каком-то фильме!), поцеловал сталь, надеясь, что этим оружием никого не убили, а если убили, так не до смерти. Конечно же, почувствовав на языке кисловатый привкус, решил, что это от старой крови. Резко задвинул клинок обратно в ножны, поклонился и барышням, и директору, и произнес ответную речь.

— Благодарю гимназию, всех учениц, и лично мадам Бернс за драгоценный подарок. Обещаю, что не посрамлю оружие.

Я сказал, девчонки опять зааплодировали.

Мадам Бернс снова подняла свою длань, призывая к порядку.

— Мы благодарны графу Чернавскому за то, что он принял наш подарок. А теперь…

Я рассчитывал, что мадам Бернс распорядится отправить своих гимназисток на занятия, но вместо этого она сказала:

— Иван Александрович, у нас к вам огромная просьба… Окажите нам честь. Исполните две ваших песни.

Я открыл рот, чтобы сказать — мол, я не в голосе, да и супруга отсутствует, и гитары у меня нет, но из-за спин девчонок уже показалась гитара, которую вытащила маленькая, но очень серьезная барышня, а мадам Бернс так на меня смотрела (Анька с Кузьмой отдыхают!), что я не выдержал.

Взял гитару, тронул струны (настроена!), и спросил:

— А что вам исполнить?

— То, что пожелаете, но лучше про любовь, — улыбнулась директорша.

Из строя вышла моя крестовая сестричка.

— Иван, давай мы с тобой споем о расставании… Ту, в которой Лена тебя на рассвете будит. Мы репетировали. У меня, конечно, не получится так, как у Лены, но я постараюсь.

Ага, в заговор по умыканию в гимназию была вовлечена и моя собственная жена. Она еще и порепетировать успела!

Ну, что же теперь делать? И я начал…

Ты меня на рассвете разбудишь,

проводить необутая выйдешь.

Ты меня никогда не забудешь.

Ты меня никогда не увидишь.

Конечно, Леночка поет гораздо лучше, но Полинка очень старалась. Уж как сумели. Аплодисменты не были оглушительными — барышни очень воспитанные, но глаза у девчонок стали мокрыми.

Значит, споем еще. Или я один спою. Посмотрев на мадам Бернс, сказал:

— Тогда еще одна песня, которая может стать гимном вашей гимназии. Попробуем пару раз, вы ее быстро запомните.

И я спел песню, о которой вспомнил, когда мы с девчонками «сочиняли» гостью из будущего. Мне ведь ее хотелось спеть, но повода не было. А теперь есть.

И барышни скоро принялись подпевать.

Прекрасное далеко,

Не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко,

Жестоко не будь.

От чистого истока,

В прекрасное далеко,

В прекрасное далеко,

Я начинаю путь.

А дальше надворного советника понесло… Спел и «Молитву Франсуа Вийона», а еще про беду, у которой глаза зеленые. Ну, а как не спеть это?

Во французской стороне

На чужой планете

Предстоит учиться мне

В университете.

Барышни себе ладошки отбили, а потом, отринув воспитание, принялись повизгивать. Ничего страшного. Девчонки, они везде одинаковые.

Наверное, я бы еще что-то спел, но у меня служба, да и барышням уже пора. Дисциплина в учебном заведении превыше всего.

Девчонки, пусть и неохотно, начали расходиться.

Полинка, довольная по самые уши, сделала мне ручкой, я даже не успел ничего сказать крестовой сестричке (выругать хотел немножко, если совсем честно, но на ушко), зато ее подружка Наталья Салтыкова, подскочила ко мне, ухватила за плечи и расцеловала в обе щеки. От неожиданности я даже вырываться не стал, а если бы и попробовал, так не сумел бы…

— Мадмуазель Салтыкова! Наталья!

— Да мадам, виновата…

— Две недели, по три часа после уроков. Посидите, подумаете о своем поведении.

— Да мадам, виновата, но уж очень хотелось Ивана Александровича поцеловать. А тут, сам бог велел…

— Мадмуазель, четыре недели.

Барышня-гренадер удалилось, гордо держа спину, а мадам Бернс встала передо мной, словно прикрывая от своих учениц. Этак ведь, зацелуют… А потом все дружно станут после уроков сидеть.

Когда девчонки разошлись, госпожа директриса попросила:

— Вы уж на барышню не слишком сердитесь.

— На которую? На Наташу или на Полину?

— На обеих, — рассмеялась мадам Бернс. — Это я попросила Полину сделать для вас сюрприз. А про песни — вы уж меня простите, но очень много разговоров ходит о ваших песнях. Грех не воспользоваться, если ваша сестра моя ученица… Она даже гитару сама выбрала, сказала, что не только с вашей супругой, но и с сестрой советовалась.

Да, заговор.

— О вас и раньше мои ученицы были наслышаны, читали о вас, и ваши рассказы обсуждали, спорили, а теперь, после той статьи о ночном бое, вы взлетели на недосягаемую высоту. Прямо-таки, легендарный герой. Знаете, как завидуют вашей названной сестричке? А заодно и Наташе, потому что ей посчастливилось пообщаться с вами. А уж как барышни теперь ей завидовать станут, что удалось самого Чернавского поцеловать! А теперь все прочие гимназии нам станут завидовать — ну-ко, сам Чернавский у нас пел!

— Надеюсь, моя супруга о поцелуе не узнает, — вздохнул я.

— А вы ей сами скажите, — посоветовала Маргарита Гурьевна. — Думаю, ваша жена ревновать вас не станет, поймет все правильно.

Ох, не знаю. Вот мне, лично, не понравилось бы, если бы Леночку поцеловал в обе щеки какой-нибудь гимназист.

— А за клинок вам огромное спасибо, — поблагодарил я. — Шпага времен Елизаветы — историческая редкость. Может, чья-то реликвия?

— Да уж какая там реликвия, — отмахнулась директорша. — Эта шпага в моем доме лежала, покойный дядюшка откуда-то притащил. Говорил, что принадлежала некому Грюнштейну, но кто это — я уже и не вспомню. Знаю, что гвардеец, из лейб-кампании.

— Зато мне немного о нем известно, — сообщил я. — Петр Грюнштейн, он и на самом деле из тех гвардейцев, которые возвели Елизавету на престол. Если не ошибаюсь, его за это бригадиром сделали, а потом и в генерал-майоры произвели. — Увидев в глазах мадам Бернс удивление, поспешно сказал:

— По странному совпадению, недавно читал работу по дворцовым переворотам, фамилия в памяти отложилась[1].

О том, что Грюнштейн, взлетев в верхние эшелоны власти, повел себя, мягко говоря, не слишком красиво, я промолчу. И о том, что его отправили в ссылку в Великий Устюг за пьяную драку с родственником Разумовского, фаворита императрицы, тоже говорить не стану.

Зато на душе стало гораздо легче. Если ты владеешь клинком, который некогда принадлежал настоящему воину — это одно, придется соответствовать, да и носить такую шпагу неловко, совсем другое, если оружие принадлежало придворному интригану, пусть и в генеральском градусе.

Перед тем, как выйти из гимназии, поцеловал руку мадам Бернс, а та, ненадолго задержав мою руку в своей, смущенно сказала:

— Иван Александрович, я вас очень прошу — берегите себя. Если не для себя самого, то для вашей супруги, а еще для тех, кто вас любит. И для нас, ваших читателей. Ваше «Обыкновенное чудо» — это чудо. Да и другие рассказы чудесны.

Я еще раз поцеловал руку директорши, вздохнул:

— Я же не специально приключения для себя ищу, они сами лезут. Цепляются, словно репей к хвосту.

— Образно, — еще раз улыбнулась мадам Бернс. — Но все-таки, берегите себя. И Оленьке Веригиной, то есть, графине Чернавской-старшей привет передайте.

Когда я явился в Окружной суд с исторической реликвией в руках, меня окликнул наш швейцар.

— Ваше высокоблагородие, вам тут посылочку доставили.

Дядька передал мне длинный предмет, завернутый в дорогую бумагу. Уже глядя на посылку, можно понять, что за подарок.

— А кто доставил? — поинтересовался я, забирая сверток.

— Не могу знать, — отозвался служитель, разводя руками. — Одно скажу — посыльный не простой, а при ливрее.

И кто такие? При ливрее, из какого-то великокняжеского дома, потому что иные посыльные ливреи не носят.

В кабинете я положил сверток на стол и принялся его разворачивать. Ну да, так оно и есть.

Если я что-то понимаю в шпагах — а я в них ничего не смыслю, но даже для дилетанта понятно, что оружие не наше, а иностранное. И старое. Не настолько, как то оружие, что подарила мне мадам Бернс, но ему лет пятьдесят, а то и все семьдесят. Обнажив клинок, узрел надпись на французском языке «Vive l'empereur!». Который император по счету? Пожалуй, что первый. Эх, Сергей Николаевич Веселов, если узнает, удавится от зависти.

К клинку приложена записка.

«Господину Чернавскому отъ почтателэй его таланта».

Ни имени, ни подписи. Почерк женский, красивый, не совсем оформившийся, с парой ошибок. Какая-то барышня? Может, хранительница ордена святой Ксении, Ксения Александровна? Великая княжна прислала в подарок русскому чиновнику французскую шпагу? Нет, вряд ли. Здесь даже не в патриотизме дело — «трофейное» оружие не зазорно носить, а в возможностях. Откуда у девочки-подростка, будь она трижды «великой», французское оружие? Да и ошибки смущают…

И кто же это таинственная дарительница?

[1]Врет главный герой, и не краснеет. Вот что он мог читать: https://author.today/work/79626