Отловить в Санкт-Петербурге коллежского секретаря Казначеева задача не из легких. Поэтому, я теперь его не ловлю, а посылаю записочку — дескать, нужна встреча. Если у меня спешки нет, то предлагаю Александру Алексеевичу самому время и место назначить, а иной раз и сам указываю.

А на сегодня я прямо в здании Сыскной полиции встречу назначил, благо, что кабинет там у него есть, пальчики у задержанных Волков уже откатал, а салон оккультистки где-то неподалеку. И пусть мне компанию сам Казначеев составит, это надежнее.

— Здравия желаю, ваше сиятельство, — поприветствовал меня Александр Алексеевич, поднимаясь из-за стола и вскидывая ладонь с якорем к отсутствующей бескозырке. Спохватившись, крякнул: — Привычка.

Привычки, штука неубиваемая, по себе знаю. Я сам иной раз, при входе в комнату, пытаюсь нашарить отсутствующий выключатель, хотя за два с половиной года мог бы привыкнуть.

Протягивая руку начальнику убойного отдела Сыскной полиции (нет такой должности, но по жмурикам Казначеев главный) я покачал головой и укоризненно сказал:

— Александр Алексеевич, от вашего обращения хочется сквозь землю провалится. Сколько ж можно? Договорились ведь, по имени-отчеству, но на ты. А вы меня, как неродного, то высокоблагородием обзовете, то светлостью.

— Эх, Иван Александрович, так дело-то не в этом, — слегка смущенно отозвался кум, пожимая мне руку. — Просто, приятно мне вас сиятельством называть, вот и все. Нечасто так обращаться приходится. Думаю — вот, целый граф у меня в кумовьях ходит, не чванится ни титулом, ни чином. Вот, помнится, был у нас на судне мичман, барон фон Миллер, тот даже у всех прочих офицеров требовал, чтобы его титулом именовали, а не по чину, и не по имени-отчеству.

Интересно, господа офицеры его в сортире не утопили? Виноват, в гальюне. Следовало бы. Ишь, барон, да еще и фон Миллер. Шлецера у них не было?

Я только рукой махнул, но припугнул:

— Если еще раз ко мне по титулу обратитесь, я к вам с женой пироги не приду есть.

Приглашение отведать пироги у Казначеевых, мы с Леночкой уже обсудили, предварительное согласие супруги я получил. Теперь бы время выбрать, чтобы устроило и меня, и их.

— Как это не придете? — возмутился Казначеев. — Да меня супруга с дома сгонит, если я графа с графиней в гости не приведу. Она уже всем соседям нахвасталась, кто у нас кум, и что он с молодой женой в гости пообещал прийти. И Фимка вчера весь день переживал, в гимназии с друзьями поссорился — заспорили, сколько разбойников с Чернавским билось? Кто говорит — десять, а кто двадцать. Фимка стоял на том, что пятнадцать.

— Так и сказали бы парню правду — и всего-то их трое, а с Чернавским поручик был, — выразил я недоумение, но Казначеев только головой покачал.

Начальник «убойного» отдела был одним из первых, кто узнал все обстоятельства ночного «сражения». Видимо, свои служебные дела он оставляет за порогом дома.

Зато сейчас Александр Алексеевич посмотрел на меня. Определенно, что-то ему от меня надо.

— Нет, даже не думайте, — насторожился я. — По вашему хитрому взгляду вижу, что вы меня снова припахать хотите.

— Да ни в жисть, — закрестился мой кум, но глаза при этом оставались такими же хитрыми. — Не припахать, а только легонечко помочь. Мои парни все уже сами сделали — и допросы провели, и даже Акт осмотра составили — с картинкой, как вы любите, даже с врачом договорились, чтобы Акт вскрытия составил без направления. И дело чистенькое, гладенькое. Злоумышленники задержаны, во всем сознались, свидетели имеются. Прокурор обвинение подпишет, и можно суда дожидаться.

— Опять, небось, следователя нет? — вздохнул я. — И кто на сей раз?

— Так все тот же, господин Писарев, — хмыкнул Казначеев. — Он у нас опять заболеть изволил.

Ага, «русская» болезнь. Бедный Писарев, ему еще до пенсии пару лет «болеть». Ежели, от цирроза печени не загнется, то и после пенсии на службе останется. Некомплект, елы-палы.

— И что от меня требуется? — мученическим тоном спросил я.

— А всего-навсего, чтобы вы бумаги поглядели, списочек накидали — что поправить, а что дополнить. У меня в агентах Савелий Сысоев есть, парень грамотный, почерк хороший, гимназию закончил, — сообщил Казначеев, потом поправился, уточнив: — Ну, почти закончил, из седьмого класса за вредность характера выгнали.

— Выгнали за вредность характера, а вы его в агенты взяли? — удивился я.

— Подробностей не знаю, а воинскую повинность Савка отбыл, ефрейтора выслужил, медаль заработал, чего бы его в Сыскную не взять? У нас ученых не завались. Через годик-другой на коллежского регистратора экзамен сдаст. Так что, вы ему памятную бумажку составьте, он все сделает, а мы потом к господину Писареву сходим, он все подпишет. Мы даже обвинительное заключение для прокурора изладим, образец есть.

Определенно, завидую я своему коллеге. Пребывает в постоянном запое, дела за него Сыскная полиция оформляет, а казна жалованье платит. И, что интересно, начальство знает, а я помалкиваю, не устраиваю скандал.

Вру, не завидую я титулярному советнику Писареву. Я бы со скуки сдох, если бы дома сидел, и жалованье за просто так получал. А еще бы совесть замучила.

— Бумаги мне в Окружной суд пришлите, все посмотрю, — пообещал я. — Памятную бумажку составлю, но сам делать ничего не буду. Да, — спохватился я, — если Акт о вскрытии, значит, убийство какое?

— Оно самое, — кивнул Казначеев. — В Вяземской лавре постояльцы крысу придушили, к Катькиному… виноват, к Екатерининскому каналу средь бела дня топить понесли, а их городовой увидал, подмогу высвистал. Тут уж, понятно, задержали да повязали.

— Крысу, в том смысле, что у своих воровал? — догадался я, потом хмыкнул: — А чего же ума не хватило ночи дождаться? И почему к Екатерининскому потащили? К Фонтанке, пусть и подальше, но там места укромные есть, чтобы никто не видел. Совсем края попутали?

Лучше бы, конечно, сразу к Обводному тащить, можно бы на самоубийство жмура списать, но Фонтанка тоже сойдет.

— Так пьяные они были, а у соседей ума не хватило до темноты задержать, вот и все, — хмыкнул Казначеев.

Александр Алексеевич в раздумчивости почесал затылок.

— Единственная закавыка, что покойник у нас бесфамильным проходит. Не знаю, как личность установить. Сойдет, разумеется, и неизвестный, но лучше бы личность установить.

Личность и на самом деле нужно установить. Иначе — похоронят, а потом выяснится, что не того. М-да, не того.

— Неужели его в лавре никто не знал?

— Только по имени знали — Сидорка, а в лавру его девка какая-то пристроила. Говорят из Новгорода приехал, пока мы в Новгород запрос пошлем, с приметами, месяц пройдет, а то и больше.

В голове у меня что-то щелкнуло. Сидорка, а в лавру девка пристроила… Кажется, сумею я сыскарям помочь.

— У Сидорки, случайно, пальцы не перебиты? — поинтересовался я на всякий случай.

— Точно, перебиты. Сломаны были, срослись криво, — кивнул Казначеев, с удивлением воззрившись на меня.

Последние сомнения исчезли. Эх. Сидорка, жил ты скверно, и умер ты плохо. Послушался бы Стешку, нашел какую-нибудь работенку, остался бы жив.

— Александр Алексеевич, с тебя уже не один пирог, а два, — сказал я. Подумав, добавил: — Еще и варенье потребую к пирогам. Желательно, из черной смородины.

Пирог и так не один будет, это я знаю. Но пусть варенье ставит. Я что, должен Сыскной полиции жмуриков за просто так опознавать? Тем более, что кум меня припахивать не стесняется. Взятку в виде варенья не постесняюсь взять.

Александр Алексеевич и ухом не повел, а лишь спросил:

— А яблочное не подойдет? Супруге летом не до варенья было, смородину не покупали, сами на дачу не ездили, но яблочного я наварил. Как это — на зиму, да без варенья? Купил на рынке яблок с полпуда, да и сварил.

Вот за что уважаю Казначеева, так за то, что он ко многим вещам относится с флотской невозмутимостью. Хотя, мог бы и удивление выказать — дескать, с чего это вдруг следователь варенье просит?

— Подойдет, — не стал я капризничать, тем более, что жене Казначеева и на самом-то деле было не до варенья. Муж, дети, да еще и беременность. А то, что коллежский секретарь сам варил, это подняло авторитет сыщика в моих глазах. Умение варить варенье — это ладно, но где же он время-то нашел? Надеюсь, шкурки с яблок Александр Алексеевич догадался срезать, и косточки вынуть?

— Сидорке фамилия Востротин, — сообщил я. — Отчество, если не ошибаюсь, Михайлович. Сколько лет — точно не знаю, но можно написать, что тридцать. Православный, крестьянин Череповецкого уезда Новгородской губернии. Неоднократно привлекался к уголовной ответственности за кражи, но из-за малозначительности ущерба отделывался небольшими сроками в два или три месяца. Я сам его как-то к мировому судье отправлял. А пальчики ему воры поездные в дверях придавили, потому что он без разрешения на их территорию сунулся. При желании можешь в Череповец запрос отправить, быстрее получится, нежели через губернатора. Информация точная, пусть и получена мною случайно.

— Иван Александрович, а ты нам официальную справочку не составишь? — умильно заглянул мне в глаза Казначеев. — Вроде, как акт опознания. А варенье из черной смородины я у соседей спрошу. У них дача имеется, хвастались, что варенья знатного наварили. Уж баночку-то другую всяко дадут.

Н-ну, за черную смородину составлю справочку. И даже Абрютину напишу (если не забуду), что один из наших архаровцев закончил свою нелепую жизнь в городе на Неве. Может, родители или родственники у Сидорки живы?

Хотя, не стану я Абрютину писать. Если дело касается опознанного иногороднего трупа, то положено, чтобы канцелярия градоначальника направила в канцелярию губернатора официальное извещение о смерти крестьянина Сидора Востротина. Он же в нашем уезде (нет, Череповецкий уезд уже не мой, это я по привычке) в каких-нибудь списках значится, возможно, кто-то налоги за него платит. Так что, пусть будет официальная бумага, чтобы все было по закону.

— А что за девка могла Сидорку в Вяземскую лавру пристроить? — как бы невзначай поинтересовался я.

— Так никто не знает, — пожал плечами Казначеев. — Спрашивали, сказано было — мол, чистенькая вся, одета дорого, речь гладкая, значит, не уличная девка. Либо горничная из хорошего дома, либо курсистка. Курсистки, иной раз, любят добрые дела делать. Подберут какого-нибудь пропойцу, крышу ему отыщут. На гостиницу у них денег нет, а лавра всех примет. Тут, конечно, барышне смелость нужна, чтобы одной в лавру сунуться, но курсистки всякие бывают. Эта, скорее всего, из медичек, потому что медички, иной раз, постояльцам помощь оказывают, квартиросъемщиков знают. А эту, которая Сидорку пристроила, никто и не искал. На-кой она нам сдалась?

Ишь ты, Стешку за курсистку приняли. Но со стороны она и на самом деле выглядит прилично. Особенно, если по вечерам одна не шляется. А вот о том, что курсистки-медички в лавре бывают, я не знал. Надо будет у маменьки справиться, или у Аньки.

Пора тему сменить.

— А как там мои гаврики? — поинтересовался я, потом уточнил. — Ну, которых мы с офицером на набережной Фонтанки задержали.

Эх, Александр Алексеевич, а ведь и тут эта девушка, которая Востротина пристроила, засветилась. Сплошной Череповец кругом. Но говорить об этом не стану, чтобы не выглядеть в глазах сыщика чересчур осведомленным. Я и так уже второй труп опознаю.

— О, из них посыпалось, словно из дырявого мешка, — рассмеялся Казначеев. — Мы же их припугнули — дескать, за нападение на офицера, а еще и на графа Чернавского, надворного советника, следователя по важнейшим делам, который еще и сынок товарища министра, вам не суд присяжных положен, а военный трибунал, как государственным преступникам. И тут уж не каторга бессрочная светит, а виселица.

— И клюнули?

Военного трибунала разбойникам точно не светит, потому что умысла совершить террористический акт у них не было. Стычка на улице, драка, даже убийство — это иное. Уголовщина, а не политика. Но бандитам-то это откуда знать?

— А-то, — хмыкнул коллежский секретарь. — Они ведь тоже не дураки, про следователя Чернавского наслышаны. Я с ними по простецки этак поговорил — мол, господин Чернавский, хоть и сердит на вас, но на военном трибунале не настаивает, если вы в других преступлениях признаетесь. И про кражи рассказывают, и про прочее. Говорят — если их сам Чернавский словил, так и не стыдно. Титулярный советник Буров третий день матерится, говорит, две ночи не спал.

— Буров? — переспросил я. — Который должен был дело по убийству Синявского вести? А еще у него на участке доходный дом Шахина обнесли, он как раз пошел следственные действия проводить.

— Так эти голубчики дом Шахина и обнесли, — пояснил Казначеев. — Аккурат, те четыре квартиры, что пустыми стояли, без жильцов. Признались, что дворник с ними в сговоре был, а еще ломовой извозчик, что мебель помогал вывозить. Всех уже взяли, мебель нашли, вернули. Еще дом на Выборгской, нам про него неизвестно было, а тут сами признались. Двух скупщиков краденого арестовали, барахла нашли много, которое по прежним кражам проходит.

Хотел спросить — а чего Буров матерится? Радоваться следак должен, что кражи раскрыты, потом вспомнил, что за «глухарей» в этом мире следователей и сыскарей никто не бьет, премии не лишает. Раскрытая кража — лишняя работа и головная боль. Так-то бы явился Буров на квартирные кражи, провел осмотр, допросил хозяина, дворника, собрал бы бумажки в папку, и дело в свой стол положил. Полежало бы оно у него, а потом в архив сдал. А здесь, коли воры нашлись, во всем сознались, так и работа имеется — допрашивать надо, обвинения предъявлять, изъятие украденного имущества проводить, расписки получать. Ох ты, а еще владельцев краденого барахла искать.

— Странно… Народ серьезный, мебель вывозит, а чего они на девку напали? — подумал я вслух.

Уличные грабежи и в мою эпоху, и в эту, считаются делом несерьезным, даже, предосудительным. Вот, кража — это по-настоящему, по воровскому.

— Говорят, бес попутал, — усмехнулся Казначеев. — Тимоха Соболев, которому ты, ваше сиятельство, щечки попортил, хотел с ней познакомиться, до дома… хе-хе по вечернему времени проводить, а она, фифа такая, сказала, что с такими не знается, ей чистенькие господа нужны, не меньше, чем за пятерку. Вот, обидно им стало. И не за то, что пренебрегла, а за то, что решила, что пяти рублей у них нет. И всего-то девке подзатыльник отвесили, а тут на них господин офицер несется, и без разговоров в рыло Агею сунул. А Агей — он у них за старшего, неприлично, чтобы рыло чистили.

Ох уж этот бес! И всех-то он путает. Небось, икается бедолаге, как часто вспоминают рогатого. Их путает, а нам расхлебывай.

— Ага, помню такого, — покивал я. — Господин поручик потом Агея очень качественно сапогом между ног приложил.

— Вот-вот… И господин офицер ему в рыло, а потом еще чиновник со шпагой. Да, ваша светлость, тот, которого ты эфесом по башке приголубил, в сознание-то пришел, но говорит худо, и заикается.

Кем меня Казначеев обозвал? Светлостью? А я, кажется, только сиятельство? Запутался в этих титулах, а господин отставной боцманмат изгаляется.

Шут с ним, пусть кум шутит. Главное, что разбойники признались в кражах. А ведь у меня что-то еще было… Точно!

— Что ж, Александр Алексеевич, совсем из головы вылетело, — признался я. — Когда Тимоха на меня с ножом ринулся, атаман ему такую фразу сказал: «Убьешь чинушу, сам топить станешь». Я ведь ее в свое объяснение не вставил, запамятовал в горячке, а сейчас вспомнил. Может, вы этих бандюганов еще и на предмет убийства расспросите?

Казначеев призадумался, покачал головой.

— Кражи-то они на себя взяли, а вот убийство… Тут уж не знаю, сознаются ли? А если даже и сознаются, то что дальше?

Господина коллежского секретаря понимаю. На убийство хорошо раскручивать в том случае, если труп имеется, и подозреваемый. А если покойника нет в наличие, то как? Допустим, даже если душегубы признаются в десяти убийствах, а не в одном, а трупы уже на кладбище похоронены, как неопознанные, или лежат где-то на дне реки. Сыскная полиция действует от конкретного преступления, а не от слов или догадок.

— Н-ну, попробуем, поработаем, — осторожно пообещал Казначеев.

Не стал приставать с расспросами — как там Сыскная полиция собирается поработать, они сами знают. И допросят каждого по отдельности, и внутрикамерную разработку проведут.

— Что ж, ваше благородие, — хмыкнул я, поднимаясь со стула. — Кажется, с этими делами решили, насчет варенья договорились, а теперь мне ваша компания нужна. Вы меня до салона госпожи Макаревской не проводите?

Понятно, что вопрос риторический. Проводит меня кум, никуда не денется.