Что у нас имеется по убийству господина Синявского? Полина перерисовала портрет Охотника из «Обыкновенного чуда» на отдельный лист. Будем считать, что он составлен по словам очевидцев. Еще есть имя и отчество, которое «раздобыл» Евгений Сатрапов из беседы с дворником.
Работник метлы и лопаты поведал, что недели за две до убийства к нему подходил какой-то мужчина, похожий на описание — с бородой, росшей из рыла, но без усов, по виду — бывший чиновник, расспрашивал про Игоря Модестовича, интересовался, не с ним ли живет госпожа Литвинова, а в заключение велел передать ему привет от Ильи Александровича. Со слов дворника, он ничего лишнего не сказал, а с кем живет вдовая барыня, не его дело, тем более, что господин майор наезжал редко, а если и крутил он с госпожой Литвиновой шуры-муры, так это ихнее дело. Привет от Ильи Александровича так и не передал, потому как с майором сталкивался редко.
Что ж, уже лучше, чем было вначале, но как в полумиллионном Санкт-Петербурге отыскать человека, пока не знаю. Составить ориентировку, размножить ее в типографии МВД, расклеить на заборах и дать объявление в газеты? В принципе, можно попробовать, но выйдет ли из этого толк? Не слышал, чтобы в моей реальности полицейские ориентировки способствовали поиску преступников. Так что, этот вариант мы пока прибережем.
Попробуем пойти другим путем. Еще бы его найти, этот путь. Я даже согласен на тропку, заросшую лопухами, так и ее нет.
Я сижу в своем кабинете, разбираю газеты пятилетней давности, которые изъял из квартиры госпожи Литвиновой, но пока не нашел в них ничего интересного. Официальные сообщения, великосветские новости, сообщения от собственных корреспондентов с полей сражений. Или, правильнее сказать, с оазиса? А еще штудирую книжки, посвященные генералу Скобелеву и его роли в Ахал-Текинской экспедиции. Сразу скажу — зачитался. Я ведь все равно в душе остался историком, что бы там не творил в свое рабочее время. Впрочем, следователи с историками схожи.
Что я раньше вообще знал о присоединении Туркестана к России? Так, фрагментарно. И надобности у меня не было, да и история не слишком-то громкая. Ну да, казалось бы, что тут такого, в чем сложность присоединить племенной оазис восточнее Каспия, с населением около ста тысяч человек? Это вам не Бухарское или Кокандское ханства, с многомиллионным народом. Или народами.
И пусть я рассуждаю как великодержавный шовинист (или я и на самом деле шовинист, просто маскируюсь?), но присоединять эту территорию к империи было насущной необходимостью: следовало ликвидировать угрозу набегов на территории, отошедшие к России в результате военных походов в Среднюю Азию, а еще — пресечь проникновение английского влияния из Афганистана. Вообще, поход следовало затевать лишь ради того, чтобы «англичанка» в очередной раз не нагадила. Гадит же, зараза такая, и очень умело.
Но повторюсь, подробностей Ахал-Текинской экспедиции я не знал. Не может историк знать все на свете, не зря же в нашем мире существует узкая специализация. А тут, читая старые страницы, всплывали интересные подробности. Как же все там непросто было. И совсем по-новому удалось разглядеть генерала Скобелева, которого я считал храбрым и решительным командиром, но, не более того. А успехи в военных операциях относил к личному мужеству генерала и умению подать пример подчиненным. Как в легендарном фильме: «Где должен быть командир? Впереди, на лихом коне!»
Оказалось же, что Скобелев был не просто рубакой, а очень толковым военачальником, понимавшим, что победа в бою зависит не только и не столько от передовых частей, храбрости и упорства воинов, но и от тыловых служб. Что очень важным делом является транспортировка боеприпасов и продовольствия, своевременная эвакуация раненых, организация санитарного контроля. А еще он прекрасно осознавал роль железных дорог, поэтому лично контролировал строительство железнодорожной линии от побережья Каспия, проверял организацию складов с провизией, располагавшихся по всей трассе, а не сосредоточенных в одном месте.
Ну вот, увлекся тем, чем увлекаться не должен, начал экскурс в историю, ушел в сторону и потерял время, необходимое для расследования убийства. Как же связана Ахал-Текинская экспедиция, старые газеты со смертью господина поручика. Отставного. Может как-то и связано, а может, я опять для себя лишние проблемы ищу? Не исключено, что отставной поручик Синявский, играя роль ветерана боевых действий, готовился очень основательно. Правда, была ли в этом такая необходимость? Мне представляется маловероятным, что какая-то из жертв брачного афериста, знает все нюансы Ахал-Текинской экспедиции. Да что там — всех тонкостей даже и сами ветераны не знают.
Нет, определенно надо копать в другом месте. Но что-то мне показывало (или подсказывало) что я иду правильно. Вот только, пока не понял, куда иду.
Отложив газеты, принялся мастерить из них аккуратную стопку. В голову ничего не лезло, думал — на что бы мне отвлечься? Написать, что ли, очередной антианглийский опус?
И тут, разумеется, меня отвлекли.
— Тук-тук, а я к вам, Иван Александрович.
Разумеется, начальники заходят в кабинет без стука. Ну, этот хоть имитирует. Но все равно, почему-то это меня раздражает. На кого злюсь? На начальника или на самого себя?
— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — поприветствовал я товарища прокурора, отрывая задницу от стула и старательно маскируя свое недовольство.
— Сидите-сидите… — замахал руками Бобрищев-Пушкин, в одной из которых был зажат исписанный лист бумаги. Махнув им, словно флагом, радостно сообщил: — Слава-те господи, отыскался-таки след Тарасов!
— Это вы о чем? — не понял я.
— Свидетель объявился, — сказал товарищ прокурора, потом пояснил. — Ну, тот поручик, который вместе с вами на набережной Фонтанки сражался, а потом исчез. Так он рапорт на имя своего воинского начальника написал. Теперь можно совершенно не волноваться, что кто-нибудь начнет делать из вас зачинщика драки. Я поручика даже допрашивать не стану, а попросту рапорт в дело вложу. Читайте.
Бобрищев-Пушкин положил на стол обстоятельный рапорт, составленный поручиком лейб-гвардии Измайловского полка Салтыковым на имя своего непосредственного командира, с визой командира полка генерал-майора Свиты господина Маклакова: «Передать градоначальнику». И подпись. А куда еще отправит полковой командир рапорт подчиненного, касающийся происшествия, случившегося в городе на Неве? Только начальнику сего града. А в канцелярии специальный чиновник нам перешлет.
Хм… А я и не знал, что наш случайный попутчик и ярый «толстовец», отдававший почти все жалованье на одну из нелепых общин последователей графа Толстого гвардеец-измайловец. Впрочем, мог бы и сам догадаться, что офицер, служивший в пехоте, расквартированной в столице, не просто армейский поручик, а гвардеец. Но я попросту не стал брать это в голову, и заморачиваться.
А тут даже не рапорт, а целый доклад, в котором повествовалось, как он, возвращаясь в казармы родного полка, увидел молодую женщину, по виду — приличную особу, к которой пристают три негодяя, угрожающие ножами и требующие у несчастной деньги. Разумеется, пройти мимо гвардейский поручик не мог, поэтому пришел на помощь барышне. Револьвера у него при себе не было, пришлось действовать кулаками. Началась схватка, а потом к нему на помощь пришел господин следователь Чернавский, атаковавший разбойников со шпагой в руке. Господин следователь, умело используя фехтовальные навыки, вероятно, отточенные путем многолетних тренировок, обезоружил разбойников, а потом вызвал на помощь полицию.
Сам гвардейский поручик Салтыков, убедившись, что злоумышленники задержаны, юная дева, испугавшись, сбежала, а господин следователь жив, отправился для исполнения своей службы.
— Господи! — невольно вырвалось у меня. — Салтыкову бы романы про мушкетеров писать, или газетные очерки. Я и шпагу-то как оружие впервые использовал, она у меня все больше для украшения болталась.
— Так в газетах-то и без поручика есть кому писать, — улыбнулся Бобрищев-Пушкин. — Неужели не читали?
— Читал, но совершенно другие газеты, — кивнул я на стопку пожелтевших «ведомостей». — Изъял из квартиры покойного Синявского. Думаю, вдруг помогут на след убийцы выйти?
Бобрищеву-Пушкину я докладывал, что взял на себя дело по убийству брачного афериста. Тот, разумеется, не возражал, хотя и хвалить меня за инициативность тоже не стал. Дескать — скучно вам, так и работайте. Дело-то глухое, но вдруг что-то и отыщете?
Я ждал, что газетчики обязательно напишут про мой недавний «подвиг», но не думал, что это случится так скоро. Стычка произошла позавчера, а сегодня уже все прописано в газетах? Определенно, кто-то в полицейском участке на репортеров работает.
М-да… А ведь сам собирался обо всем дома рассказать, но проканителился, а теперь новости домашние узнают из газет. Отец-то ладно, переживет. Но Лена с матушкой? И Анька, чует мое сердце, скажет братцу пару ласковых слов. Может, Бобрищев-Пушкин меня в командировку пошлет недельки на две? Я бы Леночке, и маменьке с дороги подробное письмо написал, объяснил ситуацию. А там, глядишь, все и уляжется.
— Знаете, как вас в «Петербургском листке» назвали?
— Либо мушкетером с Литейного проспекта, либо д'Артаньяном из Окружного суда, — вздохнул я.
А чего тут гадать-то? У журналистов фантазия убогая, а если кто-то шпагу берет в руки, так ассоциация с мушкетерами.
— Точно. Я сейчас вам газетку принесу, сами прочтете, — еще раз улыбнулся товарищ прокурора, выходя из дверей.
Александр Михайлович вскоре вернулся, и положил передо мной «Петербургский листок». Наверное, она популярнее, нежели «Аргументы и факты» из моего времени.
— Вот, какие газеты читать нужно, а не те от которых пыль и мухи. Я, как читать стал, песню старую вспомнил.
Ох, лучше бы он не пел. А ведь поет.
В кибитке ехавший полковник,
Со шпагой выскочил в руке,
И завязался бой кровавый
В близи карет да, на песке.
И поет Александр Михайлович очень гнусаво, словно дворовый гитарист-исполнитель, наверное специально издевается.
— Как вам заголовок? Современный д'Артаньян!
Ну да, именно так некий журналюга, укрывшийся под псевдонимом «дядя Митяй» озаглавил свой опус.
— Д'Артаньян, это еще куда ни шло, главное, чтобы не д'Артаньгав, — вяло отозвался я.
— А кто такой д'Артаньгав? — удивился Бобрищев-Пушкин. — Это из какого романа?
— Пес у меня такой был, — не растерялся я. — Я тогда в гимназии — не то в пятом, не то в шестом классе учился, дворник щенка подобрал и мне притащил. Собирался Му-Му назвать, в честь собачки утопленной, но уж очень этот щенок драчливым был. С кошкой подрался — правда, та его отлупила, потом на петуха драться кинулся. Тоже схлопотал, но не сдался. А я как раз «Три мушкетера» прочитал, вот, так и назвал.
— А тут не из «Мушкетеров», а из «Графини де Монсоро» кусок выдрали, — усмехнулся товарищ прокурора и ушел, оставив мне газету, а я принялся читать заметку, матерясь сквозь зубы и подвывая в особо «героических» местах.
'Следователь по важнейшим делам граф Чернавский-младший возвращался домой. День выдался тяжелым, потому что в этот день он раскрыл два ограбления, и вместе с агентами сыскной полиции задержал шайку матерых преступников, которые обворовывали и вывозили все ценное из домов городских обывателей. Теперь же, благодаря следователю и сыскной полиции, злодеи надолго будут упрятаны в тюрьму.
Чтобы отдохнуть и собраться с мыслями, молодой граф решил пройтись пешком вдоль Фонтанки, потому что ночная гладь воды способствует философскому осмыслению мира.
Дома Чернавского ждала молодая жена, которая уже беспокоилась о своем любимом супруге, заботливо укрывая ужин собственной шалью, чтобы он не остыл к приходу любимого, поэтому следователь ускорил шаги.
Внезапно граф увидел, как толпа негодяев атакует гвардейского офицера, защищавшего юную женщину — несчастную сироту, которую родители выгнали из дома. Офицер, под ударами многочисленных ножей, уже истекал кровью, но ему на выручку бросился граф Чернавский.
Чернавский является служителем закона, и первое, что он сделал, попытался увещевать разбойников словами:
— Остановитесь! Своим поведением вы нарушаете Уложение о наказаниях и понесете ответственность за свои преступления! Тяжелая длань закона настигнет вас везде! Но если вы сложите оружие добровольно, то вам будет снисхождение.
Но слова не подействовали на бандитов. Они оставили истекать кровью офицера и взяли молодого графа в кольцо, как стая волков берет в круг добычу. Теперь, вожак стаи должен вцепиться своими клыками в горло!
В лунном свете отразилась улыбка главного негодяя, смотревшего на следователя злобным и пристальным взглядом. В его руке блеснул нож, и он громко закричал:
— Уйди с дороги, несчастный! Нас много, а ты один!
Но бандиты просчитались. Перед ними был не жалкий заяц, который трепещет от одного вида волчьей стаи в человеческом облике, а закаленный воин, привыкший встречать опасность лицом к лицу.
Следователь Чернавский не испугался. И у него было оружие, которым он мог поспорить с огромными ножами разбойников. Верный булатный клинок, врученный графу самим государем и украшенный орденом святой Анны, с которым следователь уже неоднократно выходил на поле брани с беглыми каторжниками, вооруженными топорами, с дезертирами, с контрабандистами, и с другими мерзавцами, свернувшими на кривую дорогу бесчестья.
Молниеносным движением граф высвободил шпагу из ножен, и закрыл собой раненого офицера, пытавшегося защитить несчастную девочку-сироту.
Мгновенным выпадом граф обезоружил первого из разбойников, а второго, замахнувшегося тяжелым тесаком, поразил в лицо клинком. Третьего и четвертого, вооруженных топорами, Чернавский встретил ударами в грудь. Пятый разбойник, испугавшись обнаженного клинка предпочел убежать. Но у шестого злодея под одеждой оказались доспехи, и верный клинок графа сломался у рукоятки.
Чернавский, и сам уже раненый, примотав клинок носовым платком к ладони, встал на одно колено, продолжая сражаться. Шайка разбойников была многочисленна, возможно, молодой граф встретил бы смерть, но раненый офицер, собравшись с силами, вытащил из ножен шашку, и тоже вступил в бой.
К тому времени, градские обыватели, услышавшие шум и увидевшие схватку, вызвали городовых, которые немедленно ринулись на выручку.
Все разбойники были повержены, а оставшиеся в живых, числом трое, доставлены в полицейский участок'.
Бобрищев-Пушкин прав. Журналюга выдрал из «Графини де Монсоро» кусок текста. Тот, где Бюсси д'Амбураз попал в ловушку, устроенную обманутым мужем. Ну хрен с ним, с плагиатором, но как я домой теперь приду?
Скрипнула дверь и в кабинет снова вошел мой начальник.
— Прочитали? — поинтересовался Александр Михайлович: — Я «Петербургский листок» раньше господина прокурора взял, он просил принести.
В нашей конторе газеты выписывают в одном экземпляре, кто хочет — тот сам покупает, а кто деньги жалеет, тот ждет очереди.
Возвращая «Петербургский листок», вздохнул:
— Это же надо такого наворотить! Интересно, для кого такие статьи пишут?
— Как это для кого? — хмыкнул Александр Михайлович, забирая газету. Пояснил: — Для самых широких масс — от извозчиков и до великосветских салонов. «Листок» газета недорогая, доступная, а широкому кругу читателей нужно писать просто и доходчиво. И чтобы пафоса было побольше. А журналист с редактором знают свою читательскую аудиторию, иначе бы не печатали. Но вы не волнуйтесь, — утешил меня товарищ прокурора. — Умный человек, прочитав подобное, только усмехнется, а глупый… А и черт с ним, с глупым.
Бобрищев-Пушкин, посмотрев на мой стол, спросил:
— А что у вас за физиономия торчит?
Где это у меня физиономия торчит? А, так это рисунок злоумышленника из-под старых газет торчит.
Я взял «портрет» злодея и показал товарищу прокурора. Александр Михайлович, подержав рисунок, только бровями повел.
— На американского президента похож. Как там его звали? Линкольн?
— Похож, — согласился я. — Особенно, если по бороде судить. Но у президента физиономия уже, а у этого харя толстая.
— Борода интересная, — согласился товарищ прокурора, потом задумчиво изрек: — А ведь я подобную бороду где-то видел…
— Не припомните? — с надеждой поинтересовался я. — Кстати, убийцу зовут Илья Александрович, а фамилия неизвестна.
А вдруг да и вспомнит?
— Илья Александрович? — переспросил Бобрищев-Пушкин. Снова хмыкнул: — А ведь и точно, и физиономию видел, и имя-отчество где-то слышал. Вспомнить бы, где именно? Сами знаете, сколько людей мимо нас проходит.
Здесь я согласен. Наш брат, судейский чиновник, и на самом деле общается со множеством людей, а уж помощник прокурора, который на процессах выступает, сталкивается еще чаще.
Уже на выходе из кабинета Бобрищев-Пушкин изрек:
— Точно помню, что было это года три, если не четыре назад. Но при каких обстоятельствах? Нет, не по служебной надобности, это точно. Не то в какой-то редакции, не то еще где. Попробую вспомнить.