Кабинет покойного господина Литвинова, как и положено, был мрачен и деловит. Темно же, елы-палы. В первую очередь я подошел к окну, потянул за шнур, чтобы раздвинуть шторы и запустить немножечко света. И, разумеется, сразу же напала «чихотка».

Отчихавшись, я глубокомысленно заметил:

— М-да…

Госпожа Литвинова, вместо того, чтобы пожелать мне доброго здоровья, с иронией отметила:

— Мой покойный супруг здесь нечасто бывал, он предпочитал служебный кабинет, в здании правления, дома лишь отдыхал, а читал только «Биржевые ведомости». А Игорь… Игорь Модестович, предпочитал работать при свете лампы, тем более, что днем он отсутствовал.

В кабинете наличествовали все стандартные атрибуты делового человека — письменный стол с канцелярскими принадлежностями, глубокое хозяйское кресло, вдоль одной из стен оттоманка и мягкая мебель, а вдоль другой массивный библиотечный шкаф с застекленными полками, за которыми стояли кожаные, с позолотой, корешки. Надписи на иностранных языках. Интересно, что там за книги?

На стенах картины, гравюры, множество фотографий в массивных рамках. Посмотришь, и сразу поймешь, что хозяин кабинета связан с железными дорогами — всюду изображены вокзалы, куда прибывают поезда; солидные дядьки на фоне паровоза.

На книжном шкафу стоит макет железнодорожного состава, и на столе паровозик. Жалко, нет игрушечной железной дороги, она бы здесь гармонично смотрелась.

Но мне важно отыскать не следы покойного инженера Литвинова, а указание на то, почему убили Синявского? Узнаю, тогда смогу ответить — кто убил?

Не удержавшись, открыл дверцы книжного шкафа и попытался достать какую-нибудь книгу. Типа — а вдруг в ней имеется важная записка? И почему книга не сдвинулась с места?

— Не трудитесь, Иван Александрович, — усмехнулась Эмилия Михайловна. — Здесь все книги бутафорские.

— В каком смысле бутафорские? — растерялся я.

Госпожа Литвинова подошла к шкафу, осторожно постучала костяшками пальцев по книжным корешкам, и пояснила:

— Бутафорские — в том смысле, что здесь только имитация переплетов, а на полках стоят деревяшки.

Видимо, у меня был такой растерянный вид, что госпожа Литвинова засмеялась, потом сказала:

— Заметно, что вы не имели дело со съемными квартирами. Хозяин обязан сдать жильцу комнаты с мебелью, а если в кабинете имеется книжный шкаф, так и с книгами. А зачем тратить лишние деньги, если можно обойтись бутафорией? Кожу под переплеты можно в переплетных мастерских купить, по сравнению с книгами — деньги небольшие. Жильцы, если у них имеются собственные книги, просто прикажут убрать фальшивки, и сами заполнят полки теми изданиями, которые им нужны.

Вот уж истинно, век живи, век учись. Никогда в жизни не слышал, что существуют бутафорские книги.

У родителей квартира съемная, но книги у нас настоящие. Надо будет матушку спросить — не было ли и на Фурштатской такого?

— Мои собственные книги, что я читаю, в будуаре, — сообщила Литвинова.

Я уже ждал, что Эмилия Михайловна скажет, что там имеются издания и «Обыкновенного чуда», и «Приключений деревянного человечка», и сборники о князе Крепкогорском. Спросит, а не планируется ли продолжение «Принцессы Марса»?

Но к счастью, а еще к моему тайному разочарованию (чего уж врать-то?), спрашивать не стала. Возможно, не читает она такую литературу, а если и читает, то не знает, что перед ней знаменитый автор.

— Книги Игоря Модестовича внизу, — кивнула госпожа Литвинова на нижнюю полку, — там у него еще газеты и журналы лежат. Еще в ящики стола понапихано, но с этим вы сами разберетесь.

Я только кивнул. Разумеется, проверю я и ящики стола, и ниши осмотрю, и даже карманы выверну. Вернее — их уже Сатрапов выворачивает, смотрит — нет ли чего интересного?

— Иван Александрович, а мне обязательно присутствовать при обыске? — поинтересовалась госпожа Литвинова. Поморщившись, уточнила свою позицию: — Я понимаю, что вы здесь надолго, но мне это неинтересно.

— Вообще-то, у вас сейчас проходит не обыск, а только осмотр, — уточнил я. — Если бы производили обыск, то я бы вам предъявил соответствующее постановление, обосновывающее данное действие, оно бы было за подписью прокурора, еще бы и понятых пришлось звать. А у вас лишь осмотр, который, как я надеюсь, поможет установить убийцу Игоря Модестовича.

Осмотр, он дело добровольное, в отличие от обыска, но процессуальные нормы должны быть соблюдены.

— Так вы и осматривайте, если это необходимо, — слегка раздраженно сказала хозяйка. — У меня с этим помещением связаны плохие воспоминания, тяжело здесь находиться.

— Эмилия Михайловна, а как же мне без присутствия хозяйки? — запротестовал я.

Ага, уйдет, а потом заявит, что я в ее отсутствие какую-нибудь хреновину утащил, вроде серебряного ножичка для разрезания бумаг. Вон, на столе лежит. И как серебром конверты вскрывать, неудобно же?

Но хозяйка и на самом деле побледнела, прислонилась к дверному косяку. Того и гляди, в обморок упадет. Что же ей так в кабинете не нравится? Или здесь что-то случилось? Может, и на самом деле отпустить несчастную женщину, а я тут один покопаюсь? Одному-то спокойнее, когда над душой не стоят. Но нельзя.

— Вы мне тогда горничную пришлите, — предложил я. — Пусть прислуга, на правах вашего доверенного лица, поприсутствует. А мне одному — ну, никак нельзя.

Это только в моем любимом сериале «Убийство в Мидсомери» инспектор Барнаби (и тот, что Том, а потом и Джон) вместе с сержантом проводит обыск без понятых, а иной раз и без хозяина дома, а потом найденные улики тащит в суд. У нас бы суд такие доказательства попросту не принял. Где гарантия, что они не подкинуты?

— Аграфена с вашим помощником костюмы Игоря Модестовича проверяет, — хмыкнула госпожа Литвинова. Махнула рукой: — Иван Александрович, осматривайте один. Право слово, мне здесь тяжело…

Немного помедлила, потом призналась:

— Здесь, в этом кабинете, умер мой муж. Он двое, если не трое суток просидел в этом кресле…

— В смысле, просидел трое суток? — не понял я.

— Я была в Москве, у своих родственников, а Сергей умер здесь, сидя в кресле, — показала Эмилия Михайловна на предмет мебели. — Так уж случилось, что он умер один. Из прислуги у нас только горничная, да кухарка, потому как камердинера рассчитали, когда муж ушел на покой. У него было слабое сердце, пришлось оставить службу в правлении, — пояснила госпожа Литвинова.

У меня несколько другие сведения, но непринципиально — почему господин Литвинов покинул правление Брестско-Киевской железной дороги.

— Горничная, естественно, ездила со мной, а кухарка, которая должна была в мое отсутствие накрывать на стол и кормить мужа, не обратила внимание, что он не вышел в столовую. В первый день прошлась по комнатам, но в кабинет не зашла. Она ведь знала, что хозяин сюда редко заходит. Решила, что барин уехал в клуб, или еще куда-то, больше его не искала. Я вернулась, и застала мужа сидящим в кресле. Доктор потом сказал — сердечный удар, сделать ничего уже было нельзя…

Кажется, госпожа Литвинова была выдержанной женщиной, но тут она прикусила губу, а из ее глаз потекли слезы.

— Простите, с тех пор я ненавижу этот кабинет, потому что мне постоянно кажется, что Сергей сидит здесь, за этим столом, в этом кресле. Не понимаю, почему он сюда зашел? Еще раз простите…

Эмилия Михайловна вышла, а я слегка растерялся. То ли идти следом, и попытаться ее успокоить, то ли остаться, и продолжить осмотр. Официальное, пусть и устное разрешение хозяйки у меня есть.

Но не остался. Почему-то померещился трупный запах, хотя с момента смерти Литвинова прошло два года, и кресло теперь смущало. Я же в него чуть не сел!

Эмилия Михайловна сидела на диване и плакала.

А я без приглашения, а просто, почти по-свойски, уселся рядом и спросил:

— Вам очень одиноко?

Странный вопрос. И зачем я его вообще задал? Женщине, которая старше, нежели моя здешняя матушка, вдова, наверняка одиноко. Детей, насколько я знал, у Литвиновой нет.

— Очень.

— А почему бы вам не плюнуть на Санкт-Петербург и не переехать туда, где ваши родственники? — спросил я. — Они же у вас в Москве?

Эмилия Михайловна вытерла слезы, попыталась улыбнуться:

— Видите ли, мои родственники — братья и сестры, родители уже умерли, до сих пор корят меня за мое замужество. У них немецкие корни, дворянство, а я выскочила замуж за молодого инженера, да еще выкреста. Не прокляли, двери не закрыли, так уже хорошо. Но с моим браком за двадцать пять лет не смирились.

То, что покойный муж был «выкрестом», я уже и сам догадался. Но зачем родственникам из этого проблему-то делать?

— Но мужа теперь нет, вы одна. Что им теперь вас корить?

Госпожа Литвинова вздохнула:

— К родственникам можно приехать, побыть у них с неделю, а больше я не выдержу. Они по-прежнему зудят, твердят — вот, испортила себе жизнь, а мы-то тебе говорили… Как такое слушать? Неделю еще терпеть можно, а больше никак. Могла бы купить в Москве собственный дом, но какой в этом смысл? И с родственниками плохо, и одной тяжело.

— А замуж выйти?

Эмилия Михайловна засмеялась, даже плакать перестала.

— А за кого выходить? Свободных мужчин моего возраста не так и много, а если такие и есть, то где их искать? Сваху нанять? Так я бы наняла, но не знаю, где свахи обитают. Знаете, я даже собиралась подать объявление в газету — мол, вдова пятидесяти трех лет, недурна собой, имеющая собственный капитал, желает познакомиться с вдовцом для серьезных намерений. Поговорила о том с Игорем, но он меня убедил, что на мое объявление обязательно ответит какой-нибудь мошенник, который станет тянуть у меня деньги.

Теперь стало смешно мне. Брачный аферист пугает женщину мошенниками? Он ее искренне предупреждал или какие-то планы имел на Литвинову? Да, хозяйка уже говорила, что Синявский предлагал ей руку и сердце, но она отказалась. Мудрая женщина. Нет, тут дело не только в возрасте и мудрости. Судя по всему, господин Синявский, хотя и был какое-то время ее сожителем, но любви к нему у вдовы не было. Была бы любовь, она бы так быстро не согласилась с тем, что ее сожитель мошенник, а защищала бы его с пеной у рта.

Правда, тысячу рублей она все-таки потеряла.

— А вы возьмите, подайте объявление и не бойтесь, — подсказал я. — У вас уже некоторый опыт общения с жуликами имеется, да и не производите вы впечатление доверчивой женщины…

— Не произвожу? — перебила меня Литвинова. — А как же знакомство с Синявским, который оказался прохвостом? Все-таки, отдать тысячу рублей может не просто доверчивая женщина, а полная дура. Я же Игоря в дом взяла, чтобы хоть кто-то рядом был. Поговорить он умел, да. Постель была, но для меня это уже не главное. И кабинет ему отвела, чтобы он… Ну, чтобы он там сидел, и мои страхи развеял.

Прозвучало забавно — в дом взяла, словно выброшенного щенка. Ладно, что не подобрала. Обидно, наверное. Впрочем, Синявский иного отношения и не заслуживал.

— Эмилия Михайловна, давайте честно — усмехнулся я — Эта тысяча — не последние ваши деньги, верно?

— Допустим, — не стала спорить Литвинова.

Сумму дохода я спрашивать не стал. Муж занимал должность в правлении железных дорог, значит, деньги были. Не исключено, что Эмилия Михайловна еще и пенсию за супруга получает, ценные бумаги имеются.

— Тогда можно считать, что вы эту тысячу не потеряли, а удачно вложили.

— В каком смысле?

— Вы теперь не станете давать в долг крупные суммы. С мужчинами, которые откликнуться на ваше объявление, будете более осторожны.

— Вот этого я тоже боюсь, — призналась Литвинова. — А если я буду чересчур осторожна?

— А вы попробуйте, а там видно будет, — посоветовал я. — Но в любом случае решать вам.

— Иван Александрович, а можно вас попросить об одолжении?

— О каком? — насторожился я.

— Если познакомлюсь с мужчиной, можно я скажу — мол, прежде чем дать ответ, хочу посоветоваться с племянником?

— А причем здесь я?

— А я скажу, что мы с вами в родстве, пусть и в дальнем. Если я сообщу своему будущему э-э… поклоннику, что следователь Чернавский мой племянник, пусть и дальний, это отвадит любого мошенника.

— ?

— Муж вашей тетушки, отставной полковник Павел Андреевич Винклер сослуживец моего брата, а мы с Винклерами даже состоим в каком-то родстве, — пояснила госпожа Литвинова. — Павел Андреевич очень вами гордится, говорит, что вы у него останавливаетесь, когда в Москве бываете. А если мы в родстве с ними, так и с вами.

Вот оно как. А кто на меня с кулаками бросался? Не Павел ли Андреевич? Ну, это дело давнее. Мы тогда подрались, потом помирились, по рюмочке коньяка выпили. Отставной полковник настойчиво предлагал мне жениться на Аньке. Или она еще Нюшкой была?

А что, жалко мне, что ли? Пусть эта дама говорит, что она моя тетка. Я уже и так понял, что у меня везде либо тетушки, либо сестры. Еще одну тетушку как-нибудь да переживу.

— Простите, а как ваша девичья фамилия? — поинтересовался я. Интересно же, кто у меня теперь в родственницах будет.

— По батюшке моя фамилия Литтенбрант, — сообщила Эмилия Михайловна, потом уточнила: — Только мы не фон Литтенбранты, а просто Литтенбранты, без фонов. Наш предок в Россию при Петре Великом приехал, мосты строил, дворянство здесь получил, православие принял. От немцев только фамилия осталась, даже языка толком не знаю.

Знакомая фамилия. Моя бывшая квартирная хозяйка теперь ее носит. Помню, как Петр Генрихович ко мне в зюзю пьяный приехал, когда сынок родился.

— А новгородские Литтенбранты вам не родственники? — поинтересовался я.

— Вполне возможно, что и родственники, — пожала плечами Эмилия Михайловна. — У родоначальника нашего не то десять, не то двенадцать детей было, и все мальчишки. Расползлись они по России, своих детей наплодили, сложно теперь сказать — родня или нет,

— У меня крестник имеется — Сашка Литтенбрант, в Череповецком уезде живет, который в Новгородской губернии. Будем считать, что вы с новгородскими Литтенбрантами в родстве. Так что, смело говорите, что следователь Чернавский — ваш дальний родственник. В конце концов, — философски заметил я, — все мы потомки Адама и Евы.

Я уже хотел встать, чтобы на правах новоявленного «племянника», а не следователя, осмотреть кабинет, как явился Сатрапов вместе с горничной. Судя по тому, что агент виновато развел руками, ничего интересного не обнаружено.

— Пусто? — поинтересовался я, хотя и так все понятно.

— Так точно, — кивнул агент. — Карманы пустые, в швах ничего нет. Сапоги новенькие есть, осмотрел — у сапожника Буркова тачал, клеймо стоит, но нам это ничего не даст.

Это точно. Вот, если бы мы неопознанный труп нашли, клеймо бы наводку дало, а тут пустышка. Озадачив агента — пусть с кухаркой поговорит, с дворниками, кивнул горничной и пошел осматривать кабинет.

Я собрался плюхнуться в кресло, чтобы было удобнее осматривать содержимое ящиков стола, но… Ничего, постою.

Что ж, начну с нижней полки книжного шкафа. И что читал покойный Синявский? Так, имеется несколько «Военных сборников» за разные годы, из некоторых торчат закладки. Вот на эти странички и заглянем. Статьи разных авторов: «Туркмения и Туркмены», «Блокада Плевны», «К штурму Плевны 30–31 августа 1877 г.».

Еще имеется книжечка Максимова (нет, не того, который сказки пишет, а другого) «Две войны 1876–1878 гг.»; Гейнс, «Очерк боевой жизни Ахал-Текинского отряда»; Градовский, «М. Д. Скобелев. Этюд по характеристике нашего времени и его героев».

Есть еще несколько книг и брошюр, но нет смысла перечислять, и так очевидно, что Синявский изучал походы генерала Скобелева, и его воинские подвиги. Молодец, матчасть изучал досконально. При случае сумеет и дамам пыль в глаза пустить, и даже с участниками походов разговор сможет поддержать.

Книжные полки я осмотрел, журналы и брошюры сложил обратно.

Переходим к письменному столу. Садиться не стану, я лучше пешком постою.

На самом столе только чернильный прибор, нож для разрезания бумаги, шикарная модель паровоза.

Была бы здесь такая вещь, как перекидной календарь, наверняка бы отыскал что-то полезное. Фамилию, адресок, что-то еще. Увы, подобные календари еще не придумали, хотя настенный отрывной календарь я недавно видел в доме у Казначеева[1].

Перекидные календари в моей реальности давно не в ходу, проще иметь «напоминалку» в телефоне, но я запомнил, что у отца в году так… девяносто девятом (он тогда занимал должность заместителя командира батальона), на столе стоял такой календарь.

Эврика! А отчего бы нам с Анькой не запустить перекидные календари? Штука-то нужная и для чиновников, и для купцов, да и для многих, кому важно иметь перед глазами график встреч и мероприятий. Эскиз нам Полинка разработает, а наполнение придумаем. Понятное дело, что там будут указаны праздничные и торжественные даты, останется свободное место для записи личных планов, а еще дадим немножечко полезного текста. Пусть даже это касается событий русской истории, уже неплохо.

Только нужно все хорошенько обдумать, поискать издателя, который бы не украл идею. Но это пусть Анька думает, она у нас президент корпорации.

Ладно, отвлекаться пока не буду, дело надо делать.

В правых ящиках — во всех четырех, лежат «Биржевые ведомости». Стало быть, это наследие покойного Литвинова. Газеты старые, пожелтевшие, смысла ворошить я их не вижу. Вряд ли там отыщется что-то нужное.

А вот левая часть письменного стола, определенно, принадлежала Игорю Модестовичу. В верхнем ящике шкатулка, в которой лежат «боевые» награды. Тут и Станислав, и две Анны, куча медалей. Ну да, медали и на самом деле «разношерстные», а некоторые Синявский не мог бы получить в силу своего возраста. Здесь же конверт с фотографическими карточками — размноженный фотопортрет бравого майора с орденами. Такую карточку Синявский Зинаиде Красильниковой посылал, помню я ее. Верно, не одна только Зиночка посылала объявления в газеты.

Второй ящик был вообще пустой, в третьем лежали газеты. Явно не покойного инженера. «Санкт-Петербургские ведомости», «Правительственный вестник» пятилетней давности. Вот их-то я заберу, полистаю, но уже в своем собственном кабинете.

А под газетами спрятан странный предмет. Нет, даже два предмета. Во-первых, гладкая доска, на которой выжжены буквы (в два ряда, полукругом), а еще цифры от единички и до нуля. Слева — слово «нет», справа «да».

А второй предмет, он тоже деревянный, но маленький, и виде сердечка с дыркой.

Спрашивается — а что это такое? А ведь похоже, что знаю.

[1] Считается, что первым отрывным календарем стал календарь, изданный Сытиным в 1885 году. Так что, ГГ опоздал.