Домашний адрес Синявского отыскали не сразу, но все-таки отыскали. Из той квартиры, что значилась в списках Суровцева, господина Синявского попросили съехать за неуплату еще восемь месяцев назад. А это, по моим прикидкам, как раз и соответствует возвращению афериста на брега Невы с берегов Шексны, из Окружной тюрьмы.

Хозяин сказал, что собственной мебели у Синявского не было, а только одежда, да разное барахло. Письма еще были, бумаги всякие, книги. Все это управляющий в комнату хранения вынес, а Синявский, как новое жилье отыскал, с собой забрал. Про женщину, о которой мне вещал мошенник в Череповце, ничего неизвестно. Не исключено, что была какая-то сожительница, но куда пропала, никто не знает.

А парней Казначеева нужно похвалить. Не знаю, как уж им удалось, но удалось-таки отыскать адрес покойного. Спрашивал Александра Алексеевича — как именно, но отставной боцманмат только хитро улыбался и говорил, что нельзя разглашать служебные тайны. Потом, когда я ему напомнил, что я не только следователь, но еще и кум, а родственников вводить в заблуждение некрасиво, признался, что тут все просто. Синявский, когда съезжал со старого жилья, оставил адрес, по которому следовало пересылать почту.

Вот ведь, а я тут в похвалах рассыпаюсь, а все так просто! Жук у меня кум, но за что он большой молодец, так это за то, что его парни уже поработали с задержанными, кое-какую информацию получили. На признание в убийстве разбойнички пока не раскололись, но пару краж Казначеев уже раскрыл.

Нынче господин Синявский проживает (проживал, то есть), в доходном доме на Владимирской улице, на четвертом этаже. Квартира в семь комнат, которые снимают семьи «среднего» достатка, с годовой платой в 500 рублей. Пятьсот рублей, по сравнению с отцовской платой — ерунда, но семь комнат, это не два этажа, да еще конюшня с каретным сараем как у нас.

Правда, он не числился ни владельцем, ни арендатором. Согласно «квартирной книжки»[1], копия которой хранилась в полицейском участке, нанимателем семикомнатной квартиры был покойный инженер Литвинов, скончавшийся два года назад. Господин Литвинов, пусть и считался простым инженером, не имеющим чина, занимал какой-то пост в правлении Киево-Брестской железной дороги. Явно, что был он человеком небедным, но на железной дороге произошли какие-то изменения, должность он потерял, а заодно и изрядную долю сбережений.

Синявский же, если верить прислуге и дворнику, оставался ночевать два, а иной раз три раза в неделю, а остальное время проводил неизвестно где. Ну, мы-то знаем, что он себе еще и гостиницу снимал. В чем была необходимость снимать номер, если у тебя есть жилье, не очень понятно, но, верно, какой-то смысл был. Не исключено, что отставной поручик, по совместительству аферист, попросту не хотел посвящать новую женщину в свои делишки.

— Аренда проплачена на два года вперед, в доме проживает вдова — госпожа Литвинова, но о присутствии жильца хозяйка в участок не сообщала, — усмехнулся Казначеев.

Ну, что ж… Адрес есть, уже хорошо. Будет плохо, если вдова станет упираться и открещиваться от знакомства с Синявским, но все равно признается. Полиция у нее уже была, с их слов, смерть восприняла спокойно, отказываться от знакомства не стала. А мне теперь нужно допросить госпожу Литвинову, и провести осмотр в ее доме.

— Сходите со мной или Сатрапова в помощники дадите? — поинтересовался я.

— Сам бы сходил, но мне инструктаж на Каланчевской проводить, — ответил Казначеев. — А Сатрапова берите, он давно просится с вами куда-то сходить. Только, не позабудьте, что вы обещали…

— Не сманю я Сатрапова в следователи, не сманю, — усмехнулся я. — Да и как мне его сманить, если с ваших слов у него никакого образования нет?

Не стал объяснять, что следователь, пусть он и числится по важнейшим делам, подбором и расстановкой кадров не занимается. С этим у нас либо к Бобрищеву-Пушкину, а то и к самому Окружному прокурору.

Эмилия Михайловна Литвинова — полноватая особа среднего возраста, «гражданская» супруга покойного господина Синявского изволила принять меня и моего нынешнего помощника в зале, в том уголке, что именовался «уголком для визитеров»: диван, два глубоких кресла, которые именуют «бержерками», производства Тура[2], а еще несколько стульев.

Агент Сатрапов скромно устроился на стуле, а я посчитал возможным сесть на диван.

Перед диваном стол, покрытый скатертью, имитирующей траву, а на нем фарфоровая лампа, расписанная под цветочный букет. Мода нынче такая? Не знал. У нас на квартире все проще, без прибамбасов.

В зале, как и положено, имелось фортепиано, но судя по тому, что на крышке, прикрывающем клавиши, стоят какие-то безделушки, им не пользуются или пользуются редко. На нашем инструменте ничего лишнего не стоит, кроме нот. Но для нот у нас на этажерке уже места не хватает. Леночкина слабость, но мы эту слабость поддерживаем всей семьей. А уж после того, как сам Бородин предложил моей супруге учиться в консерватории, так и вообще…

Так, отвлекся, я о чужой квартире, а не о нашей.

В общем, все здесь как в «лучших» домах столицы. Вон, на стене картина, на которой изображен Фауст, играющий в шахматы с Мефистофелем. В чьем-то доме я уже видел такую картину. Не исключено, что она тоже «типовая», равно как и фортепиано, и мебель.

Эмилия Михайловна уже знала о смерти своего сожителя, но траурного «протокола» не соблюдала — одета в синее платье, никакого черного цвета. И я не заметил, чтобы госпожа Литвинова выглядела слишком расстроенной.

Можно ли именовать женщину вдовой, если она являлась сожительницей, а не законной женой?

— Сударыня, а вы давно знакомы с Игорем Модестовичем? — задал я первый вопрос.

Упрется или нет? Нет, решила-таки облегчить душу.

— Мы с ним познакомились с полгода назад, на кладбище, — сообщила Эмилия Михайловна. — В тот день исполнился ровно два года, как я потеряла своего мужа. Я навестила его могилку, положила на нее свежие цветы, а Игорь Модестович в это время навещал могилы своей жены и дочери. Мы с ним побеседовали, разговор затянулся, а потом он пригласил меня попить кофе, поговорить о жизни и смерти. Я не сочла предосудительным принять его приглашение, тем более, что он очень несчастный человек. По крайней мере, он так говорил. Мне просто хотелось поговорить. Подруг у меня мало, родственники живут далеко, я частенько скучаю.

Ага, это я помню. Метода записного брачного афериста. Господин Синявский предпочитал знакомиться с безутешными вдовами именно на кладбищах, утешал их, а заодно брал в долг деньги, которые не возвращал. А тут, вишь, отыскал себе и квартиру, и спонсоршу. Молодец!

А госпожа Литвинова продолжала свой рассказ:

— Игорь мне рассказывал, что потерял жену и ребенка, а еще его по облыжному навету продержали в тюрьме целых три месяца! И ладно бы, если это была столичная тюрьма, а это была захудалая тюрьма какого-то городишки, в которой по камере бегали крысы, а с потолка постоянно капала вода.

Вот тут я слегка обиделся. С каких это пор Череповецкая тюрьма стала захудалой? Вполне себе комфортабельная, а для Синявского, как дворянина, отвели отдельную камеру с кроватью и постельным бельем. Сиди да радуйся, а он тут своим бабам жалобиться.

— Вы планировали узаконить свои отношения? — спросил я.

Госпожа Литвинова призадумалась, потом ответила:

— Вы знаете, в этом не было особой необходимости.

Посмотрев на меня, вдовая инженерша усмехнулась:

— Видите ли, господин следователь, я не так глупа, и не настолько самонадеена, чтобы не понимать, что молодому человеку — а Игорю Модестовичу за тридцать, для мужчины это не возраст, нет нужды связывать свою судьбу с пожилой женщиной. Возможно, что он и на самом деле несчастен, но ему следовало искать кого-нибудь помоложе.

Я уже собирался сказать нужный для ситуации комплимент — дескать, не стоит кокетничать, вы еще очень молоды, как госпожа Литвинова сообщила:

— Мне пятьдесят лет, а если я выгляжу на сорок пять, это ни о чем не говорит. Мое лицо — это одно, а внутреннее состояние совсем другое. Влюбляться в Игоря Модестовича я не собиралась, а отдавать ему то, что оставил мне муж, тем более. Меня устраивало, что в моем доме иной раз бывает мужчина, но не более. Игорь как раз и подходил для этой роли.

Честный ответ. И не выкручивается, не пытается показаться лучше, чем она есть. Слегка циничная дама, но так даже лучше, нежели сюсюканье. А в пятьдесят лет жизнь для женщины не заканчивается.

— А вам известно, чем господин Синявский зарабатывал себе на жизнь? — поинтересовался я.

— Не имею ни малейшего представления, — пожала плечами Эмилия Михайловна. — У меня достаточно средств, чтобы скоротать оставшиеся годы, а на чужие деньги я никогда не зарилась. Его доходы — это его доходы. Заплатить за ужин в ресторане я могу и сама, но я предпочитаю ужинать дома.

Задумавшись на секунду, сказала:

— Игорь говорил, что у него имеется армейская пенсия, что ему идут выплаты за его раны и ордена. Он солгал?

— Ваш э-э… — замялся я, обдумывая, кем бы назвать Синявского, потом нашелся, — ваш друг был уволен со службы без права ношения мундира. Соответственно, никакой пенсии у него нет, и никогда не было. А ордена, которые он на себя цеплял, куплены в лавке.

— Вы уверены? Игорь показывал мне награды, включая медаль «За взятие штурмом Геок-Тепе», говорил, что эта награда ему дороже его крестов.

Я принялся вспоминать фотографическую карточку Синявского, на которой он был заснят в мундире майора. Ордена помню — Станислав, а еще аж две Анны. И на груди, и на шее, но без мечей. А что за медали? Так на снимке даже сквозь лупу не разобрать. Вспомнить бы еще, что за Геок-Тепе такой? Да еще и медаль в честь его взятия есть?

О, вспомнил. Это же Туркмения, Ахал-Текинская экспедиция генерала Скобелева. Я иронически улыбнулся, покачал головой и сказал:

— Не мог господин Синявский Геок-Тепе брать, потому что к этому времени он уже в отставке пребывал. Селение брали в восемьдесят первом году, а Игоря Модестовича вышибли со службы годом раньше. Если хотите — я вам могу официальную справку представить.

— Нет, я вам и так верю, — хмыкнула хозяйка. — Вы не похожи на человека, способного лгать о мертвом. Но Игорь очень интересовался Ахал-Текинской экспедицией. Он даже собирал газетные вырезки, покупал какие-то брошюрки.

Правильно делал, что интересовался. Косишь под ветерана Туркестанской экспедиции — нужно учить матчасть. А лгать о мертвых не нужно, но и правду не всегда следует говорить. Но я скажу так, как оно есть.

— Главным источником доходов у отставного поручика служили деньги, которые он вытягивал у женщин.

— Вот как? — слегка удивилась Литвинова. — А каким образом он это делал?

Она действительно такая наивная? Не слышала про брачных аферистов? Или ей просто любопытно? Может быть и так, и этак.

— Игорь Модестович знакомился с молодыми вдовами на кладбищах, входил им в доверие, а потом занимал деньги, — принялся я объяснять. — Вначале брал небольшие суммы — десять, двадцать рублей, обещал их вернуть, возвращал в условленный срок, а когда к нему проникались доверием — брал значительно больше. Бывало, что двести рублей, а бывало, что и тысячу. Вот такие суммы он уже не возвращал. Разумеется, расписок с него никто не брал, поэтому в суд обращаться бесполезно. Брат одной из потерпевших барышень ему как-то физиономию начистил, но заработал за это штраф от мирового судьи. Так что, семья потеряла деньги дважды. Сколько таких обманутых женщин — нам неизвестно. Не думаю, что Синявский знакомился только на кладбищах, есть и другие места для знакомств.

— Мерзавец, — сквозь зубы проговорила Эмилия Михайловна. Как мне показалось, сказала вполне искренне. Что бы это значило?

— Он успел взять взаймы и у вас? — заинтересовался я.

Госпожа Литвина кивнула. Прикусив губу, сказала:

— Игорь и на самом деле брал у меня понемножку — бывало, что и двадцать рублей, а бывало, что и пятьдесят, но всегда аккуратно их возвращал. Дескать — банк снова задержал выплаты, а у него встреча с боевыми товарищами. Я даже смеялась — дескать, стоит ли возвращать такие мелочи, но он говорил, что наши отношения это одно, но в деньгах всегда должен быть порядок. Не скрою — мне это нравилось. Но неделю назад он взял у меня тысячу. Сказал, что собирается войти в правление какого-то пивоваренного завода, нужен первый взнос. И, разумеется, расписки я с него не взяла. Когда мне сообщили, что его убили, то я простилась с деньгами. Как вернуть деньги с покойника? Жалко, конечно денег, но что поделать? А он, выходит, собирался меня обмануть?

Я только руками развел. Где нынче пребывает эта тысяча, нам неизвестно, а коли даже отыщется, то госпоже Литвиновой ее все равно никто не вернет. Деньги, что мы изъяли во время осмотра номера, лежат пока в моем стальном ящике, прикрученном к полу. Как только дело закрою, передам в доход казне.

— Но это еще не все, — продолжал я. — Отставной поручик внимательно отслеживал объявления, которые давали в газетах барышни, мечтающие встретить свою судьбу, писал им письма, опять-таки, входил им в доверие, а потом вытягивал из них деньги.

Госпожа Литвинова с недоумением посмотрела на меня.

— И что, находились такие дурочки, которые отправляли деньги незнакомому человеку?

— Находились, — кивнул я. Не вдаваясь в подробности, рассказал: — Была женщина — достаточно молодая, которая поверила в то, что Синявский отставной майор, отмеченный наградами, что у него на содержании имеется малолетняя дочь, больная чахоткой, и что его пенсия целиком уходит на лечение девочки. Так вот, она отправила Синявскому семь тысяч, но была готова отдать и все остальное. А денег у нее было немало.

— И вы ее не остановили?

— А как остановить женщину, которая верит не здравому смыслу, а нежным чувствам и любовным письмам? — ответил я вопросом на вопрос. — Не думаю, что кому-то вообще удалось остановить влюбленную женщину.

Госпожа Литвинова поначалу вскинула брови, но потом кивнула и улыбнулась. Вероятно, вспомнила что-то из своей собственной жизни.

Так, контакт с хозяйкой я установил, теперь пора переходить к главному.

— Вы не знаете — имелись ли у Игоря Модестовича враги?

— Враги? — переспросила хозяйка дома. — Если они и были, то мне о них ничего неизвестно. Конечно, он говорил, что у него имеются недоброжелатели, но никогда не называл конкретной фамилии. Вот, разве что — кто-то сподобился посадить Игоря в тюрьму в каком-то городе? Но этот кто-то вряд ли стал бы его убивать. Как вы считаете, господин Чернавский?

Моя собеседница так пристально посмотрела мне в глаза, что стало смешно. Все-таки, Эмилия Михайловна знает немного больше, нежели она говорит. И я, слегка укоризненно сказал:

— Вот видите, хотя бы одну фамилию своего недоброжелателя Игорь Модестович вам назвал, а вы говорите — никого не знаете. И он напрасно хаял нашу тюрьму — сухая, чистая, и никаких крыс.

Госпожа Литвинова улыбнулась.

— Чисто случайно. Однажды Игорь увидел «Правительственный вестник», в котором было сказано, что граф Чернаский-младший награжден орденом святого Станислава, и долго ругался. Сказал, что по милости этого молокососа и карьериста, он провел в тюрьме целых три месяца. Будь это кто-то другой, он бы попытался получить компенсацию, но с сыночка товарища министра, да еще и любимца государя, взятки гладки. Свяжешься, так потом сам виноват останешься.

В ответ я только вздохнул:

— Я очень жалею, что у меня не было возможности посадить Синявского годика на два, а еще лучше — на три. В этом случае он бы и наказание понес за свои деяния, а еще бы и жив остался. Все-таки, я сейчас расследую не его аферы, а убийство.

— Мне кажется, обманутые женщины не стали бы убивать из-за денег, — заметила Литвинова.

Вот тут я с ней согласен. Из ревности женщина убить способна, а вот чтобы убивала из-за того, что ее «развели» на деньги, про такое не слышал. Но, опять-таки, если я об этом не слышал, то это вовсе не значит, что такого не существует. Все в этом мире случается.

— Эмилия Михайловна, в вашем доме остались вещи господина Синявского?

— Я приказала горничной повесить его мундир и статский костюм в шкаф покойного мужа — он все равно пустует. Само-собой, что где-то и его нательное белье лежит — но это тоже к горничной. Еще позволила пользоваться кабинетом супруга. Сама я туда не захожу, нет надобности. Игорь притащил туда какие-то книги, бумаги.

— Надеюсь, вы позволите мне ознакомиться с его вещами? — спросил я.

— С бумагами или с одеждой?

— И с тем, и с этим, — ответствовал я. — Если ваша горничная проводит моего помощника в вашу гардеробную, то он бы осмотрел одежду покойного господина Синявского. Подсказка может оказаться в кармане, еще где-то…

— Еще на изнанке рубашки, там где метка для прачки, — подал голос Сатрапов.

— Совершенно верно, — согласился я. — Одежда может сказать о многом, а личные бумаги еще больше.

[1] Квартирная книжка — тот же контракт между домовладельцем и квартиросъемщиком. Книжка печаталась в типографии градоначальника, содержала в себе условия найма, главными из которых являлось своевременное внесение жильцом платы, соблюдение порядка и чистоты, осторожного обращения с огнем, запрещение проводить переделку помещений без согласования с хозяином, условия, при котором жилец съезжает. В книжке имелась опись мебели, которую владелец предоставляет своим жильцам.

В этой же книжке указано — кто оплачивает дрова, содержит швейцара и дворника.

Одним из важнейших условий для квартирантов являлось наличие прислуги, имеющих либо вид на жительство, либо паспорт. Кроме того, в случае, если жилец принимает на постой других жильцов (субарендаторов), он обязан уведомить о том полицию.

[2] Тур, как и Гамбс, был одним из наиболее известных производителей мебели.