Кажется, все прошло гладко. Маша с утра сделала грустные глазки, покаялась молодой хозяйке, что на рассвете чистила шинель Ивана Александровича, потому что барин куда-то сел не туда, или не в то, куда следует садиться, пятно посадил, а она чистила-чистила, намочила, решила быстренько просушить, а уголек… Виновата, конечно, но что теперь делать? Мол, готова из жалованья оплатить.

Разумеется, горничная была мною отругана (нет, без повышения голоса), я даже руками помахал, но все простил. Дескать — все понимаю, бывает, не ты первая, кто хозяйские вещи жжет. Не стал говорить, что есть у меня некая барышня, которая тоже когда-то прислугой служила, так до сих пор за штаны не рассчиталась. Или это сюртук был?

Заполучив момент, когда жена отвернется, прикоснулся к ладошке горничной и поблагодарил ее одними губами. К моему удивлению, девушка крепко-крепко пожала мою ладонь, а потом принялась плакать.

— Машенька, ты что? Никто на тебя не сердится! — удивленно посмотрела на горничную моя супруга, а потом перевела свой карий взгляд на меня. При служанке мужа отчитывать не положено, но во взгляде явственно читалось — дескать, из-за ерунды не стоит женщину до слез доводить.

В общем, Машенька прощена, а испорченная шинель забыта. А то, что Ивану придется на службу в крылатке идти, так он сам виноват — неча было садиться туда, куда не надо.

Фух. Пронесло.

Махнув извозчику, запрыгнул в коляску и поехал на службу.

С Фурштатской на Литейный вывернули не сразу, потому что по мостовой, занимая около трети дороги, маршировали какие-то юнкера, численностью не меньше роты. Это кто же такие? Не иначе, Михайловское артиллерийское училище повели в гости к старшим товарищам — к слушателям Михайловской академии.

Юнкера маршировали, чеканя шаг, а еще пели. Какая-то строевая песня, но слова знакомые.

Пусть вороны гибель вещали,

И кони топтали жнивьё,

Мужскими считались вещами

Кольчуга, седло и копьё.

Во время военной кручины,

В полях, в ковылях, на снегу

Мужчины, мужчины, мужчины

Пути заслоняли врагу.

Ё-мое! Это когда же успели слямзить, да разучить, а еще и под строевой марш переделать? А ведь неплохо получилось.

Значит, кто-то из сидевших в зале во время концерта имеет хорошую память. И песня ушла в народ. На авторские права претендовать не стану, главное, чтобы польза была.

Какое-то слово, словно царапнуло. Что не так? А, мы же пели преграждали, а тут — заслоняли. По мне, преграждали, звучит лучше.

Мое начальство относится ко мне достаточно лояльно, а где-то и неплохо, потому что я близостью к императору не чванюсь, крестами не хвастаюсь, веду себя достаточно уважительно по отношению к старшим по возрасту, и по должности. И графский титул мы хорошо обмыли, и прочее… Но все-таки, имеется некий процент настороженности и, подозреваю, руководству было бы гораздо легче, если бы меня отправили куда-нибудь в министерство, на повышение. Или просто, куда-нибудь да отправили. Служу в прокуратуре без году неделя, а шума успел наделать изрядно.

Я человек дисциплинированный, субординацию понимаю, осознаю, что будь я хоть трижды любимцем государя императора, но доложить о том, что случилось вчерашним вечером, своему начальству обязан. Ибо, любое бюрократическое учреждение, а также любая иная организация, подразумевает наличие дисциплины, а начальство должно быть первым, кто узнает о ЧП, случившемся с их подчиненными. Посему, явившись на службу, сообщил своему куратору, товарищу прокурора коллежскому советнику Бобрищеву-Пушкину, что подвергся нападению, вступил в неравный бой, а еще сломал о супостата свою шпагу.

Подробности Александр Михайлович слушать не стал, а моментально вскочил, почти вытолкал меня из своего кабинета, и потащил прямо к господину Дыновскому — окружному прокурору. Дескать — не стоит дважды пересказывать один и тот же рассказ.

И вот, сижу, излагаю события. Изложил, разложил все по полочкам — с момента моего выхода из Аничкова дворца, и до того половины первого ночи, когда я оставил свои письменные показания в полицейском участке. Они у меня были достаточно подробные, чтобы следователю, который будет вести дело, работы было поменьше — перепишет, и все дела. Единственное, что не упомянул, так это имя своей землячки, и фамилию господина поручика. Появятся, так сами назовутся, а нет, так и смысла нет. А так, я же не обязан был знать собственных соучастников. Нет, слово неправильное, но иного придумать не могу.

Слушали господа начальники, не перебивали. В конце рассказа во взоре прокурора Санкт-Петербургского судебного округа Ивана Федоровича Дыновского появилась досада, а глаза его товарища, господина Бобрищева-Пушкина излучали неимоверную грусть.

А все потому, что начальникам теперь расхлебывать то, что я вчера сотворил, кинувшись на помощь офицеру и «таинственной» незнакомке. Кажется, все правильно сделал, пройти мимо совесть не позволяла, но…

Вот-вот, опять это проклятое но, потому что не полагается судебным следователям в драки лезть.

— Дело-то вам придется вести, — кивнул прокурор Бобрищеву-Пушкину.

Александр Михайлович это и сам понимал. Ежели, в совершенном преступлении в качестве свидетеля или потерпевшего проходит следователь-важняк, так и уровень того, кто станет расследовать, должен быть выше. А вот, скажем, если бы я сам «засветился» в качестве подозреваемого (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить), пришлось бы материалы передавать выше, Судебной палате, а то и Сенату. И там, уровень дознавателя, должен быть не менее прокурорского.

— Может, у господина министра справимся? — робко поинтересовался Бобрищев-Пушкин.

— А что нам министр? — хмыкнул Дыновский. — Он нам ответит, что это наша прерогатива. К тому же, оснований для открытия уголовного дела пока нет, потому что материалы у полиции. Я ему пока даже докладывать не стану.

— Так чего тянуть? Иван Александрович составит рапорт на ваше имя, на основании его рапорта откроем дело, затребуем у полиции материалы, вот и все, — пожал плечами коллежский советник. — Злодеев, которые на него напали, в дом предварительного заключения определим, чтобы полиция их в Литовский замок не упекла. Тут хоть на допросы ходить поближе.

— Дело-то мы, допустим, откроем, а что потом? — спросил прокурор, с иронией посмотрев на своего товарища. — Каковы судебные перспективы? Девицы, за которую вступился офицер, у нас нет, значит, ее показаний не будет. А поручик, за которого вы вступились, он точно пообещал прийти и показания дать?

— Обещал, — кивнул я. — А девицу полиция искать станет.

— Будем надеяться, что потерпевшая и свидетель отыщутся, показания дадут, а если нет? — поинтересовался Дыновский.

В поручике Салтыкове я был уверен, хотя, кто его знает? Он обещал, а раз обещал, то должен свое обещание исполнить, как полагается офицеру. Но могут вмешаться какие-то неучтенные факторы — заболел, начальство на гаупвахту определило за подмену с дежурством, полковой командир накричал и запретил показания давать. Ручаться в ком-то можно только тогда, когда свидетель сидит у тебя в кабинете, а ты записываешь.

И со Степанидой пока неясно. Полиция сделает вид, что ищет, но на самом-то деле искать не станет. Городовые ее не видели, а мы ее личность не светили. Имя не называлось, примет особых у девки нет. Заляжет моя землячка на дно, ищи ее.

Положим, я-то ее найду, другое дело, что сам пока не знаю — а стоит ли искать? Допустим, уговорю девушку выступить на суде в качестве потерпевшей, малость простимулирую. С «легализацией» вопрос решим — выдадут девке какую-нибудь бумажку, где она будет числиться вдовой портнихой, и все дела. Но стоит ли оно того? А самое главное — ей-то это надо? Моя землячка в таких кругах обитает, где свои понятия и законы. Стоит ли ей в роли потерпевшей на заседания суда ходить? Мне Степанида уже пару раз доброе дело делала, возможно, что опять придется к ее помощи прибегать. В сущности, землячка сейчас является моим личным агентом, и в этом качестве она мне гораздо нужнее. И важнее. Значит, плывем по течению.

— Что злоумышленники в полицейском участке показали? — спросил Дыновский.

Допрос в участке проводил не я, потому что следователь в данном случае лицо заинтересованное, но знаю, что один из злодеев — который в чувстве остался, рассказал, что они хотели девицу ограбить, та закричала, а ей на помощь офицер и пришел. Тот, что в «отрубоне» после удара в лоб, до утра не очухается, а Тимоха разговаривать не мог.

Вот об этом я начальникам и сказал.

— Покушение на грабеж, нападение на представителя власти, вроде, все ладно, и до суда можно довести, но имеется одно но… — покачал головой Дыновский.

Ну вот, опять но.

— А если девица не отыщется, офицер ваш не найдется, что дальше будет? — спросил прокурор. Посмотрев на своего товарища, задал тому риторический вопрос — Александр Михайлович, подозреваемые на суде могут изменить свои показания?

Бобрищев-Пушкин, как и прокурор, человек многоопытный, сообразил моментально. Хмыкнул:

— Да запросто. Если при хорошем адвокате, а тут даже не хороший, любой сойдет, дело прямо в суде рассыплется. Присяжные заседатели в невиновные определят, вот и все дела.

Статский советник перебил своего товарища еще более громким хмыканьем:

— По этому делу адвокаты в очередь выстроятся, чтобы разбойников выгораживать. Как-никак, здесь сам Чернавский замешан, а Чернавского ущипнуть — святое дело. А даже не ущипнуть, а хотя бы на его фоне на публике появиться — так считай, имя тебе обеспечено. А уж газетчики столько шума поднимут!

Не удивлюсь, если шум начнется завтра-послезавтра. Хороший репортер всегда имеет своего осведомителя среди рядовых полицейских, который за выпивку «сольет» щелкоперу интересную информацию. А тут попахивает сенсацией. Ну-ко, известный следователь применил в уличной драке оружие. Еще и спорить станут — был ли Чернавский пьян, нет ли? И что за таинственная девица? Недели две, как минимум, с этой новости кормиться можно. А потом еще суд! О, золотая жила.

Александр Михайлович, примеряя на себя роль присяжного поверенного, мрачно сказал:

— Скажут разбойнички, что гуляли они себе чинно-благородно по набережной, никого не трогали, а тут на них неизвестный чиновник налетел, наорал, да еще и шпагой принялся тыкать, эфесом по голове бить. Вон — доктор освидетельствование проведет, у одного несчастненького сквозное ранение щек, а у второго сотрясение мозга.

Утрирует, разумеется, мой начальник, но все возможно.

— Да, а сами-то вы, Иван Александрович, не пострадали? — спохватился Дыновский, с надеждой посмотрев на меня: — Слава богу, что без ранений обошлось, но, может, царапины какие имеются, порезы? Я бы сейчас же курьера за доктором послал, вас освидетельствуют. Это же для процесса крепкое доказательство!

Оба начальника в четыре глаза уставились на меня, рассматривая, нет ли на физиономии следов схватки?

— Увы, — вздохнул я, — пострадала только шинель, но прореху заметил лишь ночью, когда домой вернулся.

— Так ничего страшного. Показывайте свою одежду, я осмотр проведу, приобщим ее к делу, как вещественное доказательство, — оживился Бобрищев-Пушкин. — Где шинель-то?

Я замялся, потупил взор. Это же надо было так лопухнуться! Если бы дело касалось не лично меня, а абстрактного потерпевшего, я бы про такое не забыл, а вот когда сам стал центром внимания, сплоховал.

— Шинель, вероятней всего, уже в печке сгорела, — сообщил я и, предупреждая возмущение начальства, пояснил: — Если бы я разрез в полицейском участке обнаружил, тогда бы сразу сообразил, а я ее только дома заметил.

Не стал говорить, что дыру заметила горничная, это неважно.

— Испугался, что мать с супругой увидят, расстроятся, — продолжил я, — поэтому, велел горничной быстренько от шинели избавиться, и вину на себя взять. Откровенно-то говоря, в тот момент меня больше беспокоило, что жена испугается, нежели вещественные доказательства.

Начальники переглянулись. С одной стороны, они понимали, что следователь совершил глупость, с другой, у них тоже матери с женами есть, понимают, что волновать любимых женщин никому не хочется.

— А вы думаете, они не узнают? — с иронией поинтересовался Дыновский. — Надеетесь, что батюшка промолчит?

Я только плечами пожал. Будь это обычная ночная драка, в которой никого не убили, не покалечили (проткнутые щеки никто за серьезную травму не посчитает), все бы осталось на уровне полицейского участка, вошло бы в ежемесячный отчет, не более. А тут, из-за моей персоны, пристав о случившемся обязательно доложит своему начальству, тот поставит в известность градоначальника, из канцелярии господина Грессера копия пойдет в министерство, прямиком на отцовский стол. К тому же, я даже не сомневаюсь, что Пётр Аполлонович сразу же уведомит о том государя. Ну как же, Чернавский-младший опять отличился. Были такие случаи в истории, чтобы гражданский чиновник применил свою шпагу не как украшение, а как оружие?

Одна надежда, что до того, как дело получит огласку, денька два-три у меня есть, а отец не станет рассказывать домашним о происшествии.

— Надеюсь, меня самого к уголовной ответственности не привлекут, — улыбнулся я, хотя улыбка вышла натянутой. — Все-таки, городовые подтвердят, что была женщина, был офицер. Да и первоначальные показания, которые с разбойников в участке взяли, тоже никуда не денутся.

Начальство покивало.

— Думаю, горячиться пока не станем, а подождем дальнейшего развития событий, — решил-таки Дыновский, потом кивнул: — Идите, Иван Александрович, работайте.

Я вышел, перевел дух, кивнул нашему начальнику канцелярии и пошел к себе.

Все так, как говорил Дыновский, судебных перспектив мало. Но просто выпускать на свободу трех мерзавцев? Надеюсь, пристав уже поставил в известность Сыскную полицию? Пусть сыскари теперь с ними поработают, авось что-то и выбьют.

Около моего кабинета переминался с ноги на ногу мой нынешний помощник Сатрапов. Надо бы хоть имя-отчество у парня узнать, неудобно как-то.

— Здравия желаю, — вытянулся в струнку агент, словно унтер на строевом смотре.

— Рад вас приветствовать, — пожал я руку сыщику. — Ужасно стыдно, но Александр Алексеевич нас не представил, а я вашего имени и отчества не знаю. Как звать-величать?

— Евгением Александровичем зовут, — отозвался Сатрапов. Застеснявшись, сказал: — Но лучше, ваше сиятельство, если вы меня попросту станете звать, по имени.

Вообще-то, обращаться по имени к человеку, который старше тебя лет на десять, неприлично, но здесь иные расчеты.

— Тогда и вы ко мне без сиятельств, без благородий, а по имени-отчеству, — хмыкнул я, открывая дверь. — Проходите, Евгений, садитесь. Вы же по делу нынче?

Агент Сатрапов вошел, огляделся. Убедившись, что кабинет судебного следователя ничем не отличается от иных и прочих, уселся и сказал:

— Так точно, Иван Александрович, по делу. Вы приказали алиби проверить у тех, чьи визитные карточки при Синявском были.

— Да? — приятно удивился я. — Быстро вы.

— Так господин коллежский секретарь на эту работу почти всех отрядил, — пояснил Сатрапов. — Мол — чем быстрее, тем лучше. Узнали, что генерал Ледорубов уже с год, как преставился, статский советник Ермаков в Варшаве нынче, по служебной надобности, и у всех прочих все чисто. Мы же у дворников справлялись — были ли господа дома или нет? А женщин, которые на карточках значатся, решили не беспокоить.

Типа, женщина не смогла бы здорового мужика задушить? Не смогла бы, но у женщины мог оказаться муж, брат или любовник. Или, как в некоторых фильмах, преданный дворецкий, готовый ради хозяйки пойти на преступление.

Но что-то мне подсказывало, что отработка хозяев визитных карточек — дохлый номер. Вот, разве что, кирасир.

О нем-то Сатрапов и заговорил.

— Александр Алексеевич сказал, что ротмистр Чобиток вам самым подозрительным показался.

— Точно, — кивнул я. — Гвардейцы, а особенно кирасиры с кавалергардами, они всегда самые подозрительные. Но как вы сумели гвардейского офицера проверить?

— А он в гостинице купца Броненосикова два дня и две ночи в подкидного дурака играл, нам о том коридорный поведал.

— Успешно?

— Всех тонкостей не знаем, известно только, что господин ротмистр в пух и прах проигрался, все деньги, что при себе были, и даже кобылу с кирасой проиграл.

— Однако… — покачал я головой, мысленно сочувствуя кирасиру, оставшемуся и без коня, и без панциря. Кирасу, допустим, только на парады надевают, а как же без лошади?

Нет, этот ротмистр явно не потомок Ильи Муромца, потому что богатырь в карты отродясь не играл, а если во что и играл, так только в шахматы.

Но это мы оставим историкам азартных игр, а мне нужно расследовать убийство господина Синявского, а еще озадачить Сыскную полицию задержанными.

Сейчас записочку для Казначеева набросаю — какие вопросы «злодеям» следует задать, и с Сатраповым передам. А вот потом… А что потом? Есть кое-какие идеи.