Мы молчали. Линейка лежала поперёк карты, карандашная линия уходила от клиники в промзону и упиралась в кружок, обведённый дважды. Все смотрели на этот кружок, и никто не хотел говорить вслух то, что из него следовало.

Я убрал линейку и заговорил первым.

— Разбираем по фактам, — сказал я. — Сколько у нас в клинике зверей, прошедших через ту лабораторию?

— Трое, — сказала Ксюша.

— Поимённо, — велел я.

— Феликс. Паскаль. Нюша, — ответила Ксюша.

— Правильно. Сова, хамелеон и свинья, — я загнул три пальца. — Сегодня утром одного из троих подняли с места и повели через город. Значит, теперь я исхожу из того, что-то же самое может случиться с любым из оставшихся двоих, пока мне не докажут обратного.

Смолина стояла у стола, сложив руки.

— Есть возражение, — сказала она.

— Слушаю, — сказал я.

— Нюша у вас недавно. Её память самая свежая, и попала она сюда позже всех. Сова живёт здесь почти с открытия, хамелеон с весны, — она наклонилась над картой. — Если то, что мы наблюдали, работает как маяк, а зверь при этом отзывается на какую-то оставленную в нём метку, то у метки может быть срок. Тогда свежая горит ярко, а старая уже нет.

Логика была здравая, и я бы сам её выстроил, будь у меня на это лишние десять минут.

— Может быть, — сказал я. — А может быть, дело совсем в другом: в виде, в возрасте, в том, что с ними там делали. У нас нет ни одного способа это проверить.

— Эфирограф слеп, — согласилась Смолина. — Я гоняла её во всех режимах, там чисто. Приборов, которые показывают давность метки, не существует.

— Вот поэтому мы работаем от худшего, — кивнул я.

Я повернулся к Ксюше.

— Нюша с этой минуты на особом наблюдении, — сказал я. — В коридор не выходит без сопровождения. Ночует в старом стационаре, вместе со всеми. Студию на это время закрываем. Дверь стационара запирается. Из клиники вообще не выходит, даже во двор, и на крыльцо.

Свинья, до этого стоявшая у стены тихо, немедленно ожила.

— Особое наблюдение? — переспросила Нюша.

— Особое, — сказал я.

— Это статус, — она села и подобрала под себя копытца. — Особое наблюдение просто так не назначают. К нему положено сопровождение, отдельное питание и компенсация.

— Компенсация чего? — спросил я.

— Ограничения свободы передвижения! — сказала Нюша с достоинством. — Я лишаюсь прогулок. Это моральный ущерб. Яблоки. Два.

— Дам! — Любовь Степановна всплеснула руками так, что чуть не смела с полки лоток. — Дам, маленькая, всё дам, два дам, три дам, ты только не уходи больше никуда, я тебя умоляю. Я сегодня чуть не померла.

— Три, — задумчиво сказала Нюша. — Три тоже подходит.

Я посмотрел на дверь смотровой.

За ней, в коридоре, спал Пуховик. Он прошёл сегодня полгорода по следу, довёл людей до цели и после этого сдал вахту.

Ответов у него не было. Он и утром не смог мне ничего сказать.

— Ладно, — сказал я. — Пойду спрошу у того, кто мог хоть что-то почувствовать.

В старом стационаре горел дежурный свет.

Кувалда спал в дальнем углу, вытянув больную лапу вбок. Гамак у окна был пуст, сам хамелеон дремал под потолком на карнизе. С антресоли на меня посмотрел Феликс и отвернулся.

Я подошёл к коробке с Киселем.

Котёнок спал, свернувшись у грелки. За четыре дня он прибавил ещё восемьдесят граммов и стал похож на нормального полуторамесячного котёнка, разве что худого. Я приподнял край пелёнки и посмотрел на эфирограмму, снятую вечером.

Семь точек вместо одиннадцати.

Схема работала. Паразиты отваливались по графику, оболочка Ядра держалась, вес шёл вверх, температура нормальная. К концу третьего захода их вовсе не останется.

Я опустил пелёнку и повернулся к дальней стене.

«Я слушаю», — сказал Вэллор.

— Ты держал накопленное всё утро, — сказал я. — Всё это время твой канал был открыт, ты был, что называется, на приёме. Ты что-нибудь слышал?

«Что именно я должен был услышать?»

— Чужую работу, — продолжил я. — Всплеск. Толчок. Что угодно, что могло поднять свинку с места и повести через город.

Пауза вышла долгая.

«Ничего, — сказал дракон. — Ни единого колебания. Утро было тихое, Покровский, тише обычного, потому что я держал канал и слышал всё, что происходило в радиусе, который тебе лучше не знать. Собаку во дворе через два дома. Ссору на четвёртом этаже напротив. Всё».

— И ничего рядом с ней? — спросил я.

«Ничего рядом с ней».

Голос у него был глухой, и в нём стояло то, чего я раньше у этого зверя не слышал, он был виноват и не умел с этим обращаться, потому что существо с таким самомнением признавало бессилие впервые.

«И это хуже, чем если бы я услышал, — сказал Вэллор. — Если бы был всплеск, я бы знал, что это работа, и знал бы, примерно чья. А раз я ничего не услышал, значит, это лежит вне того, что я вообще способен слышать».

— Ты сам так можешь? — спросил я.

«Как?»

— Дотянуться до головы зверя через полгорода. Заставить его встать и идти по прямой, — сказал я. — Стереть ему память о дороге.

«Нет».

Ответ пришёл сразу, без раздумий.

«Я могу говорить с тем, кто рядом. Могу держать канал и вести чужую память, если зверь лежит передо мной, согласен и я его касаюсь. Через город и без согласия, нет. И в том, что я помню от предков, такого никто не делал».

— Совсем никто? — спросил я.

«Покровский, я помню очень много и очень старого. Там есть разное, включая то, что я тебе никогда не расскажу. Такого там нет».

Он помолчал.

«Это не магия, лекарь. Магию я слышу. Это что-то другое».

Я стоял посреди стационара и смотрел на коробку с грелкой.

Вот же он, лежит. Единственный известный мне вид, умеющий брать чужую голову под контроль. Его механику я знаю, потому что видел эту работу своими глазами неделю назад, взгляд в упор, физический контакт, одна вшитая команда, снимается едой и теплом.

Полтора месяца от роду, триста восемьдесят граммов, спит на грелке и во сне подёргивает лапой.

Всё, что я знаю про ментальный контроль, лежит в этой коробке и умещается в ладонь.

А то, что подняло Нюшу, не оставило ни следа на приборах, не издало ни звука для дракона и работало через стену на другой конец города.

Значит, дело не в магии, которую я умею измерять. Значит, надо работать не как врач.

Я развернулся и пошёл в ординаторскую решать вопрос как администратор.

Денисов разложил на столе бумаги в четыре стопки.

— Запросы от Комаровой, — сказал он. — Пришли за вчера и сегодня. Три штуки.

Бумаги были красивые. Гербовая печать и ссылки на статьи. Первый запрос требовал помесячную сверку отгрузок с оптовой базой за год. Второй, копии всех актов списания за два квартала. Третий, самый вежливый, просил пояснить характер деятельности учреждения в части оказания услуг животным третьей категории и приложить подтверждающие документы.

— На третий отвечаем в первую очередь, — сказал Денисов. — Он с ловушкой. Если ответить коротко, они попросят уточнить и получат право прийти повторно.

— Сколько времени займут все три? — спросил я.

— Дня четыре моей работы, — сказал он. — Я успею.

Ксюша сидела на подоконнике и слушала, по её лицу было понятно, что ей всё это неинтересно.

— Михаил Алексеевич, — не выдержала она наконец. — Ну а с адресом-то что? У нас же есть точка. У нас есть один-единственный адрес, где сошлись все четыре фильтра, и туда упирается линия, по которой она шла. Давайте сходим и посмотрим!

— Как ты это себе представляешь? — спросил я.

— Ночью, — она соскочила с подоконника. — Тихо. Просто посмотреть через забор, что там вообще, есть ли свет, ходит ли кто. Саня меня подсадит, я гляну и всё. Мы даже внутрь не полезем.

Денисов снял очки.

— Ксюша, — сказал он. — Ты понимаешь, что бывает, если вас там заметят?

— Ну прогонят, — сказала она.

— Не прогонят. Вызовут наряд, — он положил очки на стол. — Ночь, огороженная забором частная территория и двое посторонних на ней. Это статья, и по ней составляют протокол.

— И что? — спросила Ксюша.

— И то, что у нас в ведомстве лежит заявление о перерегистрации на статус большой Клиники, — Денисов говорил ровно, без всякого нажима, и от этого выходило страшнее. — Когда по сотруднику учреждения приходит любой административный материал, заявка приостанавливается автоматически. Приостанавливается до выяснения, а выяснение занимает от трёх месяцев.

— Полгода, — поправил я.

— В среднем полгода, — согласился Денисов. — А теперь считаем дальше. Комарова прислала три запроса за два дня. Она держит нас на осаде и ждёт ровно одного, любого инцидента, который позволит написать в заключении слово «неблагонадёжность». После этого проверки идут одна за другой, и мы умрём от штрафов и от того, что я перестану успевать отвечать.

Ксюша молчала.

— Он прав, — сказал я. — Ночью в промзону никто не ходит. Мы туда пойдём, но пойдём подготовленными и не так.

— А когда? — спросила Ксюша.

— Когда я буду знать, что там внутри, и когда это перестанет быть прогулкой через забор.

Я сел и продиктовал то, ради чего пришёл.

— Регламент на ближайшие дни. Парадная и служебная двери всё время на ключ, на два оборота, защёлки мало. Днём тоже.

— Клиенты, — сказала Ксюша.

— Клиенты звонят в звонок, ты открываешь и за ними запираешь. Ты старшая по режиму, с тебя и спрошу.

— Поняла, — сказала Ксюша.

— Дальше, — продолжил я. — Ни один говорящий не остаётся в помещении один. Ни на минуту. Феликс, Паскаль, Нюша, всегда с кем-то из людей в поле зрения.

С антресоли в коридоре донеслось хлопанье крыльев, Феликс влетел в ординаторскую.

Выглядел он плохо. Перья на груди лежали неровно, он их не приглаживал. Комендант не приглаживает перья только в двух случаях, и второй я видел на прошлой неделе.

Он сел на край стола и выпрямился.

— Товарищ Покровский, — сказал он. — Прошу вас о следующем.

— Слушаю, — сказал я.

— Прошу запирать меня на ночь в стационаре, — он чеканил слова, и голос у него держался только за счёт этого чеканья. — Дверь на ключ, ключ мне не выдавать ни при каких обстоятельствах. При любых моих просьбах и ссылках на устав, не выдавать. Особо подчёркиваю, даже если я буду настаивать.

В ординаторской стало тихо.

— Ты боишься, что если позовут, ты не удержишься, — сказал я.

— Так точно, — ответил он.

— И что попросишь ключ, — сказал я.

— Я не знаю, что я сделаю, — сказал Феликс. — Свинья, судя по докладу, шла на человека и продолжала идти. Я не свинья, я птица, у меня есть клюв и когти, и я вешу килограмм. Если я в таком состоянии окажусь у запертой двери рядом с Ксенией, я не могу гарантировать…

Он оборвал фразу и уставился в стол.

— Стационар запирается на ночь в любом случае, — сказал я. — Там будут Нюша, Паскаль, Кисель и Кувалда, и там же будет Пуховик. Тебя я туда не отправлю.

Феликс поднял голову.

— Ты спишь в холле, — сказал я. — На спинке стула у стойки, на виду. Свет дежурный, Саня на диване в шести шагах, я в ординаторской с открытой дверью. Если с тобой что-то начнёт происходить, кто-нибудь из нас это увидит, а из-за запертой двери мы не увидим ничего.

— А хамелеон? — спросил Феликс.

— Хамелеон ночует с тобой, в холле. Двое говорящих на виду лучше, чем двое за запертой дверью.

Он молчал.

Для коменданта это было понижением. Место на антресоли он выбирал сам, обстукивая стену клювом, и спускаться оттуда в холл, на общее обозрение, под дежурную лампу, для него означало примерно то же, что для человека, спать в коридоре у всех на проходе.

— Разумно, — сказал Феликс. — Принято.

Он полетел в холл занимать позицию, хотя до ночи оставалось ещё часа четыре.

* * *

Во дворе было холодно, фонарь над крыльцом горел через раз.

Саня выгуливал Кувалду, на коротком поводке, как ему велели, шагом, по кругу, вдоль стены и обратно.

Пёс шёл на трёх лапах.

Правую заднюю он нёс, едва касаясь земли пальцами, и на каждом повороте приседал на левую, компенсируя. За сутки на препаратах отёк в суставе спал, температура упала на градус с лишним, и утром он впервые за двое суток поел сам, но лапу так и не ставил.

На четвёртом круге Кувалда остановился.

Он постоял, перенёс вес назад, примерился и опустил правую заднюю на асфальт.

Целиком. Всей стопой.

Саня застыл с поводком в руке и перестал дышать.

Пёс сделал шаг. Потом второй. Третий и четвёртый, ровных, с нормальной опорой на все четыре, и только после этого снова присел на правую и остановился.

— Ты наступил, — сказал Саня шёпотом. — Ты наступил, слышь? Сам!

Кувалда посмотрел на него.

— Ты вообще красавчик, братан, — Саня присел рядом с ним на корточки и почесал его за целым ухом. — Ты понял, что сделал, нет? Четыре шага. Я считал. Я доку скажу, он такое любит, ему цифры давай.

Дверь клиники открылась, и на крыльцо вышла Ксюша.

Она была в кофте, накинутой поверх халата, и куталась в неё, обхватив себя руками. Постояла на верхней ступеньке, глядя во двор.

— Ксюх! — Саня поднялся. — Ксюх, иди сюда, он лапу поставил! Сам поставил, четыре шага сделал, я не вру!

— Молодец, — улыбнулась Ксюша.

Она не посмотрела на собаку.

Она смотрела на Саню, и смотрела так, как смотрят, когда решение принято заранее и осталось только произнести.

— У тебя скула синяя, — сказала она.

— Ну упал я, — ответил Саня.

— Джинсы были в грязи по колено. Куртка в глине. Ты вчера пришёл в два часа ночи, и тебя не было двенадцать часов, — она говорила ровно, перечисляя, будто зачитывала лист наблюдений. — Ты рассказал всем про яму. Про корешей, про то, как ты орал, про бой, про то, как они убежали.

— Так и было, — сказал он.

— Я знаю, что так и было, — Ксюша спустилась на одну ступеньку. — Только ты пропустил кусок. Между «они убежали через гаражи» и «собаку мне отдали». Ты про всё говорил подробно, а тут перескочил.

Саня открыл рот.

— Да там неинтересно, Ксюх, — сказал он. — Постояли, поговорили, я попросил, они отдали. Скучное всё.

— Скучное, — повторила Ксюша.

— Ну да, — сказал Саня.

Ксюша молчала какое-то время.

— Я пропуск слышу, Саня, — сказала она. — Я целый день сидела и слушала твоё молчание в телефоне. Так что не надо мне про скучное.

Она поправила кофту на плечах.

— Не хочешь, не говори, — сказала она. — Это твоё дело. Я сама спрашивать не буду.

И развернулась к двери.

Саня стоял внизу, у крыльца, с поводком в левой руке.

Правая была в кармане куртки, где во внутреннем шве, лежал маленький свёрток из лавки, который он таскал с собой вторые сутки. Пальцы сжались на нём.

Он открыл рот.

— Ксюх, — сказал он.

— Что? — спросила она.

Она остановилась в дверях, спиной, положив ладонь на косяк.

Саня посмотрел на её спину, на дверь, на собственный кулак в кармане.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной, — ответила она.

Дверь закрылась.