Я стоял в тамбуре с бумагами в руках и придержал эту дверь, потому что Ксюша чуть не снесла меня ею с крыльца.

— Ой. Извините, — сказала Ксюша.

— Ничего, — ответил я.

Она прошла мимо, и я вышел на крыльцо.

Финал разговора я слышал целиком, потому что вышел в тамбур с папкой ровно на середине. Уходить обратно было поздно, а выходить во двор, значило прервать.

Саня стоял внизу и на моё появление даже не удивился.

Кувалда посмотрел на меня, тяжело вздохнул и лёг на асфальт, вытянув больную лапу.

— Он лапу поставил, — сказал Саня. — Четыре шага. Полная опора, я смотрел.

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, отёк ушёл. Завтра увеличим прогулку до семи минут, но бегать всё равно нельзя.

— Понял, — сказал Саня.

Я спустился и встал рядом.

— Теперь про долг, — сказал я.

Саня дёрнулся.

— Не начинай, — сказал я раньше него. — Я сейчас скажу, а ты слушай. Бойцовых псов на промзоне никто никому не отдаёт просто так, даже покалеченных. Их забивают или продают, а постороннему человеку в руки с цепью не вручают. Тебе вручили.

Он молчал.

— Дальше, — продолжил я. — На стрелке сорвался банк. Те, кто ставил, убежали. Значит, разница осталась висеть, а висеть ей больше не на ком, потому что из всех, кто пришёл с той стороны, на площадке остался ровно один человек, — я посмотрел на него. — Двенадцать часов, Саня. Из них полтора часа между гаражами и клиникой, о которых ты никому не рассказал. Что ты им подписал?

— Ничего я не подписывал, — Саня ковырнул асфальт носком кроссовка. — У них не подписывают. У них тетрадка.

И дальше он всё выложил.

Бытовку с обогревателем на одной спирали. Человека лет сорока с обычным лицом и тетрадью в клетку. Как ему объяснили расклад по столбикам, спокойно, без угроз. Сумму. Рассрочку с первым платежом через две недели. Как он попросил собаку и как ему её отдали за ноль, потому что дохлятина.

И последнюю фразу, сказанную на прощание.

— «Платишь по графику, живёшь спокойно», — повторил Саня. — И это. «Я знаю, где ты работаешь».

Я стоял и считал деньги. Конверт Дронова Люба оприходовала в кассу как оплату консультации сторонней организации, и из него уже ушли Алишер, пошлины и препараты Киселя. Трогать эти деньги нельзя, любой расход из кассы попадает в книгу, ее через месяц придёт смотреть Комарова, и объяснять ей строку на такую сумму я никак не смогу.

Значит, свои.

У меня оставалось отложенное с частных вызовов, и после этого разговора оно должно было закончиться.

— Сумму назови ещё раз, — попросил я.

Он назвал.

— Хорошо, — сказал я. — Слушай решение. Долг закрывается одним платежом, целиком, в ближайшие дни. Не в рассрочку.

— Мих… — сказал он.

— Помолчи, — перебил его я. — Рассрочка означает, что человек с тетрадкой полгода помнит адрес клиники и имеет повод приходить. Мне не нужен повод, мне нужно, чтобы этот адрес у него из головы вылетел. Закрытый долг забывается быстро. Открытый висит годами и всё это время работает поводом.

Саня переступил с ноги на ногу.

— Плачу я, — сказал я. — Лично я, из своих, мимо клиники и мимо кассы. В бухгалтерию это не пойдёт и в книге не появится. Ты отдаёшь мне частями из зарплаты, сколько сможешь, я буду сам записывать, и это между нами двоими.

— Да я… — не успел договорить Саня.

— И условие, — сказал я. — Если к тебе на улице подойдёт кто-нибудь из них, хоть один раз, хоть просто поздороваться, — ты говоришь мне в тот же день. Не через неделю, не после того, как разберёшься сам. В тот же день. Понял?

— Понял, — сказал Саня. — Мих, слушай. Я ж не для того рассказывал, чтоб ты…

— Я знаю, для чего ты говорил, — сказал я. — Ты вообще рассказывать не собирался.

Он засопел.

— Они бы его там бросили, — сказал он наконец, глядя на лежащего Кувалду. — Утром бы утилизировали, так и сказали. А я… ну не мог я, Мих. Он же живой.

— Знаю, — сказал я.

Мы постояли молча.

— А кому ты… — Саня замялся. — Ну, расскажешь?

— Никому, — сказал я.

— А Ксюхе? — спросил Саня.

— Ксюша при этом разговоре не была, — сказал я. — Но она умная и она уже всё поняла, кроме подробностей. Их от меня она не получит.

Он кивнул.

— Веди зверя в тепло, — сказал я. — Холодно, а у него сустав.

Олеся приехала в восьмом часу с двумя пакетами контейнеров.

В холле немедленно запахло домом. Гречка с мясом и какая-то запеканка, всё это в контейнерах с крышками разного цвета, потому что подбирать их одинаковыми у нас никогда не получалось.

— Ешьте, — велела она, расставляя на стойке. — Все ешьте. Я знаю, что вы тут с утра голодные.

Спорить с ней в такие моменты бесполезно, поэтому мы ели.

— Марина настил приняла, — сообщила Олеся, разливая чай. — Вчера вечером ходила, топала по нему каблуком по всей длине, я думала, доски проломит.

— И как? — спросил я.

— «Нормально сделано, пусть работает». Это высшая похвала, — сказала Олеся. — Она так про своего повара за четыре года один раз сказала.

Саня выпрямился над контейнером.

— Правда? — спросил он.

— Правда. Придралась только к одному, — Олеся сделала паузу. — К порогу. Он у тебя вышел на два сантиметра выше пола, и она сказала, что за такой порог официантка с подносом зацепится один раз, а потом счёт за посуду тебе выставят.

— Она права, — сказал Саня, помрачнев. — Я его завтра сниму и переберу.

— Она так и знала, что ты это скажешь, — ответила Олеся. — Просила передать, чтобы приходил в среду, у неё как раз тихий день.

Про лежанку с золотой вышивкой Олеся не сказала ни слова, потому что та лежала в новой пет-зоне на почётном месте, и половина завсегдатаев уже успела поспорить у стойки, правильно ли на ней написано.

Вечерняя работа шла вокруг нас.

Смолина набирала шприц для Киселя, второй заход по схеме. Денисов менял повязку Дизелю в палате, и оттуда доносилось глухое ворчание, потому что пёс с самого поступления рычал на всех, кто к нему подходил с бинтом.

— Кирилл, дай сюда, — сказала Смолина, проходя мимо с лотком.

Ворчание прекратилось.

Через открытую дверь я увидел, как шестьдесят килограммов боевой собаки укладывает морду на кушетку и подаёт ей переднюю лапу добровольно, сам, без всякой просьбы.

— Он вас боится, что ли? — спросил Денисов.

— Он у меня дома жил, — сказала Смолина. — Он знает, что торговаться со мной бесполезно.

Из угла холла выбрался Рогалик.

Грелень выкатился на середину, остановился и повёл головой из стороны в сторону, как поворачивают антенну. Постоял. Потом двинулся прямиком через весь холл к столу, за которым Денисов, вернувшись из палаты, разложил перед собой распечатку сроков ответа на запросы Комаровой и зубрил их вслух, водя пальцем.

Рогалик дошёл до его ботинок и лёг на них сверху.

Всем весом, поперёк обеих, придавив к полу и включив урчание на средних оборотах.

— Это что? — спросил Денисов.

— Это диагноз, — сказал я.

— Я не напряжён, — ответил он.

— Кирилл, у тебя третий срок подряд читается вслух, — сказал я. — На «десять рабочих дней» ты повысил голос.

Денисов посмотрел вниз, на меховой батон, лежащий на его ботинках. Попробовал подвинуть ногу. Батон переехал вместе с ногой и лёг обратно.

— Ладно, — сказал Денисов и вернулся к распечатке, продолжая читать вслух, только тише.

Телефон зазвонил в половине девятого.

Номер был незнакомый, городской.

— Михаил Алексеевич? — сказал в трубке знакомый голос, и заикание в нём слышалось отчётливо. — Это Г-гадицкий. Вениамин. Простите ради бога, что так поздно, я знаю, что поздно, но Владимир Константинович велел позвонить лично и я не мог раньше, у нас вечерние замеры…

— Веня. Спокойно, — сказал я. — Что с пациенткой?

— Всё хорошо! — выпалил он. — Показатели ровные весь день, температура норма, оба доступа сухие. Ела сама, дважды, второй раз с руки Владимира Константиновича. По петле изменений нет.

— Дренаж? — спросил я.

— Владимир Константинович снял в шесть вечера, — сказал он. — Сказал, вы разрешили, если отделяемого не будет.

— Правильно сделал, — сказал я.

— И ещё, — Веня набрал воздуха. — Он просил напомнить, завтра в десять.

— Буду, — сказал я.

— Я записал в ленту, что напомнил, — сообщил Веня. — Он велел записать, что напомнил, потому что вы вчера уехали и он не был уверен…

— Веня, — сказал я.

— Да? — ответил он.

— Спасибо, что позвонил, — сказал я.

В трубке помолчали.

— Да не за что, — сказал Веня и отключился.

Смолина ушла в начале десятого, поставив Киселю второй заход и записав время в карту. Денисов собрал распечатку со сроками, сложил её в папку и забрал с собой, потому что собирался дописывать ответ дома.

— Первый вариант привезу к обеду, — сказал он от двери. — Если ночью что, звоните, я на телефоне.

Я доел, отодвинул контейнер и объявил решение, которое принял ещё в смотровой, над картой.

— Я ночую здесь, — заявил я.

Олеся посмотрела на меня и ничего не сказала. Она давно научилась различать, когда я говорю «останусь на пару часов» и когда объявляю.

— Если это повторится, — начал я, — то хочу видеть, как. Своими глазами, с первой секунды: как зверь встаёт с места и что он при этом делает.

— Я с тобой, шеф, — сказал Саня.

— Я его не оставлю, — сказала Ксюша.

Они посмотрели друг на друга через стойку, и оба одинаково быстро отвели глаза.

Олеся собрала пустые контейнеры в пакет.

Уходя, она задержалась у двери и оглянулась на Саню, который в этот момент прилаживал вторую подушку на диван в холле. Взгляд у неё был тёплый и всё понимающий, и я, честно говоря, не знаю, что именно ей успела сказать Ксюша и в каких выражениях, но, судя по этому взгляду, сказано было достаточно, чтобы Олеся считала Саню пострадавшим за хорошее дело.

— Не геройствуйте тут, — сказала она мне на прощание.

Стационар мы заперли в половине одиннадцатого.

Нюша получила два яблока авансом, кроме того возмутилась, что подстилку ей перенесли из студии в общий угол, и через десять минут заснула. Кисель спал в коробке. Кувалда лёг в дальнем углу и вытянул лапу, а Пуховик лёг в двух метрах от него, мордой к двери.

Паскаль переехал в холл и устроился на верхней полке у стойки, откуда долго и обиженно комментировал переселение, пока Ксюша не принесла ему грелку.

Ключ Ксюша убрала в карман халата и застегнула карман на пуговицу.

Верхний свет мы погасили в одиннадцать.

* * *

В холле горела одна лампа, дежурная, над стойкой.

Феликс сидел на спинке стула, поставленного посреди прохода так, чтобы его было видно от дивана, и из коридора старого крыла, и от двери в новое. Место ему указали, и он на нём сидел.

Спать он не собирался.

Комендант работал. Он считал вдохи спящего на диване Александра. Двенадцать в минуту, ровно, с небольшой задержкой на выдохе, как у всех, кто засыпает вымотанным.

Слушал ординаторскую. Там, за открытой дверью, спал главный врач, и дыхание у него было реже. В час ночи он перевернулся на другой бок и не проснулся.

Затем проверил верхнюю полку у стойки. Хамелеон лежал на грелке, свесив хвост, и дышал ровно.

Проверил стационар. Из-за запертой двери шло сопение свиньи, собаки и ровное дыхание барса, который спал так, как спят часовые, тремя четвертями.

Сосчитал часы. Час двадцать. Час сорок. Два ноль пять.

К двум часам ночи Феликс поймал себя на том, что уже трижды за смену проверил, крепко ли держится ключ в кармане халата, висящего на вешалке в двух метрах от стойки.

Ключ был не тот. Ключ от стационара Ксения унесла с собой. На вешалке висел запасной от служебного входа.

Феликс отвернулся от вешалки и стал смотреть в противоположную стену.

В два часа семнадцать минут у стойки раздался шорох.

Комендант развернул голову.

Шорох повторился, коготки по дереву, мягкий стук об пол, шелест по линолеуму. Хамелеон сошёл с грелки, спустился по ножке стойки и вышел на освещённую полосу пола.

Он не маскировался. Он шёл ядовито-зелёным пятном по серому линолеуму, ярче, чем когда бы то ни было за всё время, что Феликс его знал, и оттенка вовсе не менял.

Гребень лежал ровно. Хвост не сворачивался. Глаза, которые у него обычно вертятся независимо и без остановки, смотрели вперёд оба сразу.

Шаг был ровный.

Хамелеон шёл через холл к двери служебного входа, по прямой, наискось через всё помещение, и на пути у него стояла ножка стола, которую он обошёл и вернулся на ту же линию.

— Единица Хамелеон, — позвал Феликс.

Шёпотом, но жёстко.

— Стой, — сказал Феликс. — Отвечай по форме.

Паскаль шёл.

Он не повернул головы, не дрогнул хвостом и не сменил темпа. Он дошёл до двери служебного входа, упёрся носом в нижний край и начал перебирать лапами на месте, скребя коготками по линолеуму, ровно с тем же усилием, с каким шёл.

Скрип. Скрип.

Феликс расправил когти на спинке стула.

Он мог сбить его с ног одним заходом. Прижать к полу, накрыть крыльями и держать сколько понадобится, потому что сова против хамелеона, это даже не драка, это операция на две секунды.

Затем вспомнил, чем в этом доме заканчивались его самостоятельные решения, как вчера доложил на утренней поверке об отсутствии единицы, потому что ночного обхода не проводил.

Комендант снялся со спинки стула бесшумно, в два взмаха пересёк холл, влетел в открытую дверь ординаторской и приземлился спящему человеку на грудь.

— Тревога, — закричал Феликс. — Зафиксирован эпизод номер два.

* * *

Проснулся я от веса на грудной клетке и от слова «тревога».

— Где? — спросил я.

— Служебный вход, — ответил Феликс. — Единица Хамелеон, состояние аналогичное вчерашнему у единицы Свинья. На команды не реагирует.

Я скинул плед и поторопился к двери.

Паскаль стоял, упёршись носом в нижний край двери, и перебирал лапами. Коготки скребли по линолеуму с сухим отчётливым звуком, одинаковым по частоте, без ускорений и пауз.

Я присел на корточки сбоку от него, не заслоняя дверь.

— Паскаль, — позвал я.

Ничего.

Я протянул руку и положил ладонь ему на спину. Тело было тёплое, мышцы работали, дыхание частое, ровное. Я подвинул его на пять сантиметров вбок.

Он вернулся на прежнее место и продолжил.

С дивана вскочил Саня, натягивая футболку. Следом из старого крыла появилась Ксюша, в халате поверх домашнего, с ключом от стационара в руке.

— Он что… — начала Ксюша.

— Тише, — сказал я.

Я смотрел на этот скрежет и думал.

Мы можем его сейчас запереть. Взять на руки, унести в стационар, посадить в переноску и держать до утра, а он будет перебирать лапами в переноске, пока не сотрёт когти.

К утру он придёт в себя, скажет «а где это я», и мы будем знать ровно столько же, сколько знаем сейчас, то есть ничего.

За неделю у нас два эпизода. Оба мы наблюдали в конце, когда всё уже произошло.

Я встал и снял с крючка ключ.

— Михаил Алексеевич, — сказала Ксюша. — Вы что делаете?

— Открываю дверь, — сказал я.

— Кирилл сказал, что нам нельзя… — она сглотнула. — Ночью, по городу. Если нас увидят с барсом и с ним, если кто-нибудь вызовет…

— Кирилл прав по всем пунктам, — сказал я. — И риск я понимаю лучше вас двоих, потому что вчера сам его объяснял.

Ключ вошёл в замок.

— Но если мы его сейчас остановим, мы останемся полуслепыми, — сказал я. — У нас будет два эпизода, мало наблюдений и вопрос «что дальше». А если пойдём, у нас будет точный маршрут. Который повторили двое. Будем уверены, что Нюша шла не хаотично.

— А если он идёт туда же, куда Нюша? — спросила Ксюша.

— Значит, узнаем точку наверняка, — я повернул ключ. — Одевайтесь. Куртки и заряженные телефоны. Саня, поводок и переноску не берём, берём полотенце.

— Зачем полотенце? — спросил Саня.

— Чтобы завернуть, когда очнётся, — сказал я.

Часы над стойкой показывали двадцать минут третьего.

В десять утра меня ждали в закрытом крыле, у пациентки, у которой шли третьи сутки после каскада, и человек, который отпустил меня вчера одним кивком, ни о чём не спросив. Через семь часов мне предстояло встать к её боксу и работать целиком. Вполсилы Дронов увидит с первого движения, он это уже показал.

Я повесил это на себя вместе с курткой и открыл дверь наружу.

Паскаль перешагнул порог, спустился со ступеньки и пошёл через двор ровным шагом, ядовито-зелёный на сером асфальте, ни на градус не меняя оттенка.

Пуховик догнал нас у выхода со двора.

Как он вышел из запертого стационара, я спросил у Ксюши позже, и ответ был простой, она сама отперла ему дверь, потому что барс сидел перед ней и ждал.

Дальше барс сделал то, чего я ему не приказывал.

Он обогнал хамелеона, пошёл рядом и прижался к нему боком, вплотную, подстроив шаг. Ровно между Паскалем и краем тротуара. На первом же бордюре стало ясно зачем, хамелеон шёл, не разбирая дороги, и уткнулся бы в камень, а барс, чуть довернув корпусом, вывел его на пандус.

Живой щит от углов и ям.

Так мы и пошли.

Впереди ярко-зелёное пятно. Вплотную к нему снежный барс четвёртого уровня, светлый в темноте, как фонарь. Дальше я, за мной Саня с полотенцем через плечо и Ксюша с телефоном в руке.

Ночной Петербург в третьем часу.

Улица была пустая, но пустая по-городскому, где-то ехала машина, у перекрёстка стояло такси с включёнными габаритами, в окне на втором этаже горел свет и виднелся человек с чайником.

Я шёл и думал о том, что прячу нелегалов.

Прячу сову, которая не разговаривает при посторонних, и хамелеона, который умеет исчезать на любой поверхности. Вдобавок держу дракона за фальшстеной и слушаю, как он вздыхает.

И вот я иду по открытой улице ночного города с ярко-зелёным хамелеоном без чипа и со снежным барсом, и любой человек с телефоном в руках может снять это на видео.

Мы прошли квартал. Потом второй.

Паскаль шёл ровно, никуда не сворачивая, обходя препятствия по минимуму и возвращаясь на свою линию. На перекрёстке он вышел на проезжую часть, не глядя, Пуховик придержал его боком, а Саня встал посреди дороги с поднятой рукой, хотя машин не было.

На третьем квартале Ксюша резко остановилась.

Она смотрела в телефон, на карту, и лицо у неё в свете экрана было белое.

— Михаил Алексеевич, — сказала она.

— Что? — спросил я.

— Посмотрите, — она развернула телефон ко мне. — Мы идём не туда.

Я взял телефон.

На экране была карта с нашей синей точкой и с проложенным вручную следом, который она отмечала на ходу. Три квартала от клиники, забирая к северу.

Промзона с товарной веткой, куда шла Нюша, находилась у нас за спиной. Мы уходили от неё, и уходили уже минут двадцать.

Я поднял голову и огляделся.

Река была слева. Мост, который я знал по звуку трамвая, остался позади. Направление читалось однозначно, и оно не имело к утреннему маршруту никакого отношения.

— Ты права, — сказал я. — Район другой. Идём в противоположную сторону.

— Тогда что это значит? — голос у Ксюши поднялся. — Их зовут в разные места? Их зовут разные… разное? Что нам теперь делать?

Впереди, метрах в десяти, ярко-зелёное пятно шло по тротуару ровным шагом, прижавшись боком к снежному барсу.

— Идём за ним, — сказал я.