Свидетели пошли часто.

Бабка у подъезда видела «поросю» и подробно рассказала, что сначала подумала на соседей сверху. Продавщица в киоске видела и даже вышла посмотреть. Мужик у гаражей, копавшийся в багажнике, видел совсем недавно.

— Да минут пятнадцать, — сказал он. — Деловая такая. Я ей кыш, а она даже ухом не повела.

Саня и Ксюша переглянулись.

— Не повела ухом, — сказал Саня, когда отошли. — Ксюх. Она на любой шорох еды отзывается. У неё уши раньше головы работают.

Ксюша не ответила.

Пуховик перешёл на бег.

Каждые метров двести он останавливался, оборачивался и ждал, пока люди подтянутся.

Саня с Ксюшей бежали трусцой и уже задыхались.

Паскаль шёл поверху.

Гаражи здесь стояли рядами, крыши ржавые и горячие от солнца, хамелеон нёсся по ним, перепрыгивая промежутки, семафоря хвостом направление на каждом повороте. С земли он был не виден. С земли было видно только, как на очередной крыше вдруг вспыхивает и гаснет полоска движения.

Дворы кончились.

Начались бетонные заборы с проволокой поверху, склады с воротами в облупившейся краске, площадки с поддонами. Асфальт под ногами сменился щебнем.

Потом под ногой у Ксюши что-то звякнуло.

Она посмотрела вниз. Из щебня торчала ржавая головка рельса, вросшая в грунт, старая, без накладок. Дальше, метрах в двадцати, шла колея.

Товарная ветка.

— Ксюх, — сказал Саня на бегу, и голос у него был не свой. — Куда её несёт-то…

Ксюша не ответила.

Отвечать было нечего, потому что ответ у обоих уже стоял в голове и обоим от него было нехорошо. Три дня назад в старом стационаре сова считала в трансе удары колёс на стыках, а Ксюша выписывала адреса, отмечая на карте всё, что стоит вдоль грузовых линий.

Пуховик вывернул из-за угла крайнего ангара и встал.

И сверху, с ржавой крыши, на всю промзону закричал Паскаль.

— Вон она!

Он заорал в голос, забыв про конспирацию, про то, что он нелегал без чипа, и про все инструкции, какие ему за месяц выдал комендант.

Впереди, метрах в ста, между глухим бетонным забором и колеёй, по утоптанной тропинке шла розовая свинья.

Ровным шагом. Не оборачиваясь.

Синий вечерний бант с блёстками был на ней, сидел ровно и в этой промзоне выглядел так, что у Ксюши перехватило дыхание.

Они побежали.

— Нюша! — закричала Ксюша на бегу. — Нюшенька!

Свинка не обернулась.

Она шла тем же шагом, с той же скоростью, расстояние сокращалось только потому, что бегущий человек быстрее идущей свиньи.

— Нюша! Стой! Это я! — крикнула Ксюша.

Ничего.

Саня обошёл её по дуге, забежал вперёд метров на десять и встал поперёк тропинки, расставив ноги и растопырив руки, как встают, когда ловят курицу.

Нюша дошла до него и упёрлась рылом в кроссовок.

И продолжила идти.

Копытца перебирали на месте, скребли по щебню, рыло давило Сане в ногу, и всё это продолжалось ровно с той же скоростью и с тем же усилием, как будто впереди у неё не стоял человек.

— Э, — сказал Саня. — Нюш. Нюша, ты чего?

Она смотрела вперёд, сквозь него.

Глаза были открыты и были нормальные, только за ними никого не было. Так смотрит зверь под глубокой седацией, у которого рефлексы работают, а всё остальное выключено.

Ксюша упала перед ней на колени прямо в щебень.

Она взяла свинью за морду обеими ладонями, приподняла и заговорила своим голосом с придыханиями, — Нюшенька. Маленькая. Ты чего это, а? Ну ты посмотри, это же я. Это Ксюша.

Копытца скребли.

— Ты чего убежала? Мы тебя ищем полдня, — продолжала Ксюша. — Тут же грязно, ты вся в пыли, ты посмотри на бант, он же был чистый.

Скрежет замедлился.

— Ну Нюш. Ну маленькая моя. Пойдём домой, а? — сказала Ксюша. — Тебе яблоки должны, полтора десятка, в карамели. Ты же сама торговалась.

И тут в свинье что-то отщёлкнуло.

Потом она села на задние лапы и вздохнула.

— Ксюша? — узнала Нюша.

Голос был совершенно обычный.

— А чего это мы… — она повертела головой, осмотрела бетонный забор. Осмотрела колею, Саню, стоящего над ней с растопыренными руками. — А где это мы?

Ксюша молчала.

— А почему я тут? — спросила Нюша. — Я шла? Я шла, что ли? Куда я шла?

Она не испугалась.

В этом было самое неприятное, и Ксюша поняла это сразу. Зверь, очнувшийся посреди чужой промзоны в пяти километрах от дома, должен паниковать, метаться и лезть на руки. Нюша просто удивлялась, спокойно и с любопытством.

— Что ты последнее помнишь? — спросила Ксюша.

— Я рисовала, — сказала Нюша уверенно. — Я клетки рисовала, синие, я до лампы дошла. Потом легла спать. Потом… — она задумалась. — Потом вот. Ты.

— А между этим? — спросила Ксюша.

— А что между этим? — спросила Нюша.

Ксюша посмотрела на Саню.

— А где моё яблоко? — вдруг возмутилась Нюша. — У меня было яблоко! Мне Любовь Степановна на ночь кладёт, я его на утро оставила! Кто съел моё яблоко⁈

Саня отошёл на два шага и достал телефон.

— Кирилл, нашлась, — сказал Саня. — Целая, ходит, разговаривает.

В трубке было слышно, как в клинике что-то происходит.

— Штаб принял, — вклинился голос Феликса, было слышно, что комендант держится из последних сил. — Прошу сформулировать состояние единицы для внесения в протокол. Точной формулировкой.

Саня посмотрел на свинью, которая в этот момент требовала у Ксюши компенсацию яблоками и грозила жалобой в бухгалтерию.

— Ну как сформулировать, — сказал Саня. — Нашлась. Целая. Только это… как будто это не она ходила.

* * *

Такси взяли на выезде из промзоны.

Всю обратную дорогу Нюша сидела у Сани на руках, обёрнутая его же курткой, и болтала без остановки. Бант испорчен и его надо стирать, сеанс сегодня уже точно сорвался, а она готовилась. Про яблоки в карамели, которых теперь полагается не полтора десятка, а два, с учётом морального ущерба и утраченного имущества.

Когда я спросил: почему нарушили конспирацию, Саня ответил, что водитель попался глухонемой. С этим я спорить не стал и велел оставить ему на чай побольше.

Ксюша по его словам сидела рядом и держала руку у неё на спине.

Пуховик всю дорогу сидел на переднем сиденье, развернувшись мордой назад.

Номер я набрать не успел, телефон зазвонил сам. Тогда-то мне всё это и рассказали.

Сперва я стоял в тамбуре, в начале первого, смотрел на экран, где высвечивалось имя Денисова.

— Поймали, — сказал он на выдохе. — Целая. Ходит, говорит, требует яблок. Уже везут.

Я закрыл глаза.

— Что с ней? — спросил я.

— Внешне ничего, — сказал Денисов. — Ксюша говорит, ни одной царапины. Но там… Михаил Алексеевич, там странное. Приезжайте, они через полчаса будут.

Я зашёл обратно в бокс на десять минут.

Записал в ленту всё, что нужно, проверил дренаж, оставил распоряжения по вечернему замеру и по кормлению. Пациентка стояла у барьера и следила за мной.

Дронов ждал у выхода.

Он оглядел меня, телефон в моей руке и дверь за моей спиной.

— Езжайте, — сказал он.

Ни одного вопроса. Он просто отпустил меня одним словом и кивком, я эту услугу запомнил, потому что человек, который сорок лет читает людей, прочитал меня за две секунды и не стал в этом копаться.

— Завтра в десять вернусь, — сказал я.

— В десять, — подтвердил он.

В такси я перебирал версии.

Испуг. Зверь пугается, бежит и прячется в первую же щель, где и сидит, пока не найдут. Нюша не пряталась, она шла по прямой через полгорода. Пугаться было нечего, двор пустой, на записи ни движения, в клинике спали.

Побег. Звери сбегают от голода, боли, плохого обращения и в поисках пары. У этой суточный паёк, отдельная студия, мольберт, парадные банты и человеческий статус в коллективе. Сбегать ей было некуда и незачем.

Выманили. Чем? Еду она бы съела на месте и вернулась. Голос? Свинья не пошла бы на чужой голос через дорогу с трафиком. И главное, как? Через закрытую дверь, которую она сама и открыла изнутри, во дворе, где на записи не было ни одного человека.

Все версии рассыпались об одни и те же факты, после них оставалась дыра.

А в дыре лежала одна деталь, которую мне передал Денисов со слов Ксюши.

Она шла как по нитке.

В клинику я вошёл в половине второго, в холле стоял праздник.

Нюша сидела на стойке, вымытая, с расчёсанной щетиной и в чистом банте, синий уже отправили в стирку и надели белый в горошек. Все стояли вокруг нее. Люба совала ей морковку. Ксюша держала за копытце. Феликс с антресоли вслух зачитывал протокол обнаружения, а Нюша слушала и время от времени поправляла его по фактам.

Выглядела она возмутительно здоровой.

— И вот тут я говорю, два десятка! — объясняла она Любови Степановне. — Полтора было по старой договорённости, а теперь два, потому что я утратила яблоко при исполнении и пережила стресс.

— Дам два, — соглашалась Люба. — Дам, дам, всё дам, только не пропадай ты больше.

Я постоял в дверях, посмотрел на это и позвал Ксюшу с Саней в смотровую.

— Рассказывайте с самого начала. Всё, каждую мелочь, — велел я. — Не отбирайте, что важно, а что нет, это я сам.

Слушал я стоя, скрестив руки.

Как барс взял след и вёл, не сбиваясь, след ни разу не петлял, хотя мимо шли помойки, коты и бабки с пакетами. Про дворника, которого она обошла, не поведя ухом, две дороги, которые она перешла напрямик, и про третью.

На этом месте у меня похолодели пальцы.

— Дальше, — сказал я.

Про то, как направление выровнялось в прямую. Про мужика у гаражей и его «кыш». Как Саня встал у неё на пути, и она упёрлась ему рылом в кроссовок.

— И дальше что? — сказал я.

— И дальше она продолжала идти, — сказал Саня. — Ногами перебирала. На месте. В меня упёрлась и шла.

— Долго? — спросил я.

— Пока Ксюха её за морду не взяла, — ответил Саня. — Секунд двадцать.

Я молчал.

— А потом моргнула, — сказала Ксюша. — И всё, стала нормальная. И ничего не помнит, вообще ничего, у неё между «легла спать» и «Ксюша, а где мы» пусто.

Пуховик всё это время лежал у двери смотровой.

Когда я закончил слушать и пошёл за фонариком, он поднялся, дошёл до меня, ткнулся лбом в бедро и ушёл в старый стационар спать. Часовой сдал вахту и отправился отдыхать, вид у него при этом довольный.

— Екатерина Андреевна, — сказал я. — Смотровая, полный протокол. И эфирограф несите.

Осматривали мы её вдвоём, сорок минут, по полной программе.

Нюша была недовольна.

— Я здоровая! — сообщила она, когда я взялся за фонарик. — Я себя прекрасно чувствую. Я гуляла. Пусть меня не щупают, я не пациент, я потерпевшая!

— Гуляла ты полдня по промзоне, — отозвалась Смолина. — Стой ровно.

Сердце, дыхание, температура, норма. Слизистые чистые, тургор кожи в порядке, обезвоживания нет, хотя за столько часов ходьбы оно должно было быть, из чего следовало, что где-то по дороге она пила. Живот мягкий. Копытца слегка сбиты, по краю, без крови.

Зрачки реагировали на свет одинаково, обе стороны, без задержки.

Рефлексы в норме. Реакция на резкий звук нормальная, на движение сбоку нормальная, на имя мгновенная.

— Эфирограф, — сказал я.

Смолина завела датчики, и следующие двадцать минут мы гоняли её Ядро во всех режимах, какие у нас есть, включая тот, которым я смотрел трещину у Кувалды.

Ядро было ровное.

Потоки шли штатно по всем контурам. Оболочка целая, без микротрещин, наплывов и утолщений. Ни следа остаточного возмущения, отпечатка чужого воздействия, которое держится в эфирной ткани сутками и выглядит как рябь на воде после брошенного камня.

Ничего.

Я прогнал ещё раз, на максимальном разрешении, и получил ровно то же самое.

— Чисто, — сказала Смолина.

— В этом и проблема, — ответил я.

Она подняла на меня глаза.

— Екатерина Андреевна, нам не на что показать пальцем, — объяснил я. — Совсем. Если бы зверя опоили, я бы это увидел в крови. Если бы его вели чужой эфирной работой, я бы увидел возмущение. У Маши после омутника осталась хотя бы физика, контроль ставился взглядом, и на другом конце нити лежал живой котёнок, которого мы держали в руках. А здесь пусто.

— Здесь пусто, — подтвердила Смолина.

Я снял перчатки и отошёл к окну.

Во дворе Саня выгуливал Кувалду на коротком поводке, по пять минут, как я вчера велел.

— Смотрите, что мы имеем, — сказал я. — Зверь встаёт посреди дела, берёт с собой еду и уходит из дома по прямой линии. Не реагирует на оклик, на препятствие, она упирается в человека и продолжает идти на месте. Переходит дороги, не глядя. Не помнит ничего с момента выхода. Приходит в себя от голоса того, кому доверяет, и приходит мгновенно.

— Вы это уже видели, — сказала Смолина.

— Я это видел неделю назад, — сказал я.

В дверях смотровой стояли Ксюша и Саня, я не стал их выгонять.

— Маша шла по городу четыре часа с котёнком на руках, — сказал я. — Отвечала нормально, помнила всё, но не могла остановиться. Кисель поймал её взглядом и вшил одну команду. Мы сняли это едой и теплом.

— А тут не было взгляда и контакта, — сказала Смолина.

— И зверя рядом, — дополнил я. — Она вышла из запертого изнутри помещения одна, во дворе на записи никого. Что бы это ни было, оно достало её через стену и на расстоянии.

Слово, которого у меня не было, я подбирать не стал.

— Как это называется, я не знаю, — сказал я. — Я такого не видел ни разу и ни в одном источнике не читал, включая закрытые. У нас есть набор наблюдений и ноль объяснений.

В смотровой стало тихо.

— А кто её позвал? — спросила Ксюша.

Она спросила это негромко, и вопрос был ровно тот, который я собирался оттягивать до вечера.

— И куда, — добавил Саня.

Я сходил в ординаторскую и принёс карту.

Ту самую, Ксюшину, распечатка города, на которой отмечены грузовые ветки, а поверх них, шесть кружков, оставшихся после четвёртого фильтра. Развернул её на смотровом столе, придавил углы лотком и коробкой с перчатками.

— Ксюша, показывай маршрут. От начала.

Она наклонилась над картой.

— Мы вышли отсюда, — палец лёг на клинику. — Дальше через двор, в проезд, вот сюда. Потом сюда, дворами. Тут мы дорогу перешли, вот эту. Потом ещё дворами, тут длинный участок, тут гаражи начались.

— Дальше, — велел я.

— Тут вторая дорога, — продолжила Ксюша. — Тут третья, вот здесь, у автобусного кольца. И дальше уже промзона, мы её нашли вот тут, у забора, там колея идёт.

Она поставила палец на точку у товарной ветки.

Я взял линейку.

Приложил её к карте так, чтобы край прошёл через клинику и через точку у колеи, и первое время просто смотрел, потому что все промежуточные отметки Ксюшиного маршрута легли на этот край.

Все до одной.

Изгибы, которые она делала, обходя дома, укладывались в полосу шириной с палец. По прямой между двумя точками.

Дальше я продлил линию.

Карандаш пошёл от точки у колеи вперёд, в том же направлении, через белое поле промзоны и штриховку складских кварталов.

Я остановился.

Линия прошла ровно через один из шести кружков.

Тот самый, который Ксюша обвела дважды, потому что у этого адреса совпадали все четыре фильтра сразу: здание старше пятидесяти лет, подвальный этаж по документам, круглосуточное тяжёлое оборудование и товарные пути в ста двадцати метрах.

Серое здание с рядами клеток, постом дежурного и зелёной лампой.

Ксюша отступила от стола на шаг.

Я стоял и смотрел на линейку, лежащую поперёк карты, и на карандашную линию под её краем.

— Она шла туда, — заключил я.

В смотровой никто не двигался.

За стеной, в старом стационаре, тяжело вздохнул дракон, и я понял, что он слышал всё от первого слова.

«Я отпускаю, — сказал Вэллор. — Держать больше нечем, оно уходит».

Окно, которое он копил двое суток, закрылось впустую, и в списке потерь этого дня оно оказалось не первым по важности.

— Тогда вопрос у нас теперь другой, — сказал я. — Не кто её позвал. А умеет ли эта лаборатория звать всех своих обратно.

От авторов:

Дорогие читатели! Рубрика про Ваших домашних питомцев возвращается! И сегодня у нас история от читателя Moon Layt:

«Пёс, который не умеет умирать: хроники выживания»

Я никогда не держал собак. В детстве у родителей была кошка, которая ела, спала и была тихоней. Собаки были для меня чем-то из другого мира: громкие, мокрые, дурно пахнущие и требующие постоянного внимания. Поэтому, когда мой друг уехал в Армению и оставил мне свою квартиру, цветы и пса по кличке Арчи, я думал, что это будет просто «присмотреть за порядком». Я ещё никогда так не ошибался.

Арчи — это стихийное бедствие с хвостом и карими глазами, которое девять раз пережило то, от чего у любого другого пса остались бы только воспоминания и сломанные кости. И, как я понял позже, это всё только разогрев перед главным событием.

Первые истории о его живучести мне рассказал отчим друга, когда привёз капли от блох. Оказывается, в молодости Арчи был настоящей катастрофой на лапах.

— Однажды мы отпустили его с поводка побегать, — рассказывал отчим, — а он рванул в кусты, выскочил на дорогу, и его сбила машина. У машины бампер в дребезги, решётка радиатора погнута, а Арчи просто кувыркнулся, встал, отряхнулся — и побежал дальше знакомиться с другой собакой. Даже не скулил.

Это было первое моё удивление.

— А в другой раз, — продолжал он, — мы ехали по трассе. На заднем сиденье, окно приоткрыто сантиметров на пятнадцать. И тут наш красавчик увидел лошадей. Он не раздумывал ни секунды — просто выдавил себя в эту щель, выпрыгнул из машины, приземлился на четыре лапы и рванул к табуну. Подбежал к вожаку — и начал с ним… играться. Вожак пытался его затоптать, а Арчи прыгал вокруг него и думал, что это такая весёлая игра. Спасибо, что у вожака было доброе сердце — или чувство юмора.

После этих рассказов я начал смотреть на Арчи иначе. Этот пёс, который сейчас дрыхнет под столом и кряхтит, когда переворачивается на бок, пережил больше, чем иной боец на передовой. И при этом ни разу не скулил.

Но даже у таких титанов бывают слабости. Я присматривал за ним с февраля, и за это время мы пережили:

— ушной отит от мороси,

— падение на скользком полу после мытья лап,

— и хромоту, которая прошла через пару дней.

А в конце июля я заметил, что он странно дышит, нос стал сухим, а к миске с едой он даже не подходит. Повёз в клинику. Сказали, что в брюшной полости образование. Подозрения были самые страшные.

Две недели. Операция, капельницы, антибиотики, попона, швы. Ночами я сидел с ним, а он смотрел на меня и не отводил взгляд. Три раза я пытался скормить ему таблетки, маскируя их в куриные шарики — он выплёвывал. На четвёртый раз я завернул таблетку в шпротину из масла — и он съел. С тех пор этот метод стал нашим ритуалом.

Прошло полторы недели. Сегодня я получил анализы из Москвы. Образование оказалось не раком, а просто кистой. Просто доброкачественная штука, которую мы вырезали — и больше она никогда не вернётся.

Сейчас Арчи лежит у моих ног, иногда кряхтит во сне, иногда открывает глаза и смотрит на меня — и я вижу в них благодарность. Он стал стройнее, чем был до операции, его мышцы пришли в тонус, а хвост как у молодого пса, поднят трубой.

И знаете, я никогда раньше не писал таких историй. У меня не было собак. Я вообще не считал себя «собачником». Но когда пёс спит у твоих ног, а ты понимаешь, что он живет потому, что ты вовремя заметил, не промолчал и не испугался — это меняет всё.

Арчи — не просто пёс. Он — напоминание о том, что даже в самом нелепом, хаотичном, упёртом существе может жить любовь. И что иногда достаточно просто быть рядом.