Первое, что я сделал, закрыл дверь и осмотрел замок.

Язычок стоял в открытом положении ровно потому, что его туда поставили изнутри и не повернули обратно. Царапин на личинке и вмятин на косяке нет, следов на краске у ручки тоже. Дверь не открывали снаружи.

Дверь вчера вечером просто не заперли, как предположил Саня. Сегодня утром её толкнули изнутри, и она поддалась. Или все-таки заперли?

— Кирилл, — сказал я. — Запись со двора есть?

— Есть, — сказал он. Камера над служебным входом, вторая на углу нового крыла.

— Тащи ноутбук сюда, — сказал я.

Смотрели мы втроём, стоя в коридоре, я, Денисов и Саня, у которого лицо было такое, что глядеть на него не хотелось.

Запись нашлась быстро.

В начале седьмого утра, когда во дворе было ещё серо, дверь служебного входа приоткрылась изнутри. В щель просунулось розовое рыло, следом голова, и Нюша вышла. Синий бант у неё на шее был завязан со вчерашнего вечера.

Она сошла со ступеньки, взяла направление наискось через двор и пошла.

Шаг был ровный. Скорость постоянная.

— Отмотай назад, — сказал я. — На пять минут.

Мы отмотали и посмотрели ещё раз. И ещё раз, уже на четверть скорости.

Дверь она открыла сама, поддев рылом снизу, там, где щель. Никого рядом не было. Судя по тому, как на записи не дёрнулась ни одна из трёх кошек, спавших на баках, двор был пуст.

— Ушла сама, — сказал Денисов.

— Да, — согласился я.

В студии я провёл минут пять.

Мольберт стоял, как вчера. На листе три ряда ровных, аккуратных синих прямоугольников, она их выводила по линейке, приложенной копытом. В правом нижнем углу жёлтое пятно, к которому от нижнего ряда шла линия.

Линия обрывалась на середине, кисть вели, и посреди движения копыто ушло вверх, оставив хвостик мазка.

Кисть лежала в банке неотжатая. Синяя краска на палитре стояла открытой и успела схватиться корочкой.

— Любовь Степановна, — позвал я. — Ночная кормушка.

Она возникла в дверях студии заламывая руки, потому что за месяц эта свинья успела стать её личным проектом.

— Пустая! — сказала Любовь Степановна. — Я вчера в девять клала, как положено, яблоко и морковку. Морковка на месте, лежит, а яблока нет. Она его взяла, Михал Алексеич. С собой взяла.

Я вышел обратно в коридор и заговорил, мне надо было услышать это собственными ушами.

— Смотрите, что у нас есть, — сказал я. — Три дня она выторговывала себе этот сеанс и напоминала о нём каждые полчаса. Согласовала гонорар, яблоки в карамели, полтора десятка. Выбрала парадный бант и заранее его надела. Вчера вечером спокойно рисовала.

Ксюша кивала.

— Сегодня утром она встала посреди мазка, — продолжил я. — Взяла яблоко, открыла незапертую дверь и ушла со двора, ни разу не оглянувшись. За несколько минут до двери она рисовала.

— Может, испугалась чего? — спросил Саня.

— Чего? — спросил я. — Двор пустой, в клинике все спали, во дворе тихо. И напуганные звери так не ходят, Саня. Напуганный зверь либо мечется, либо забивается в угол. А эта вышла и пошла по прямой, как по делам.

— Тогда сбежала? — сказал Денисов.

— От чего? — я посмотрел на него. — От отдельной студии, суточного пайка и собственного сеанса, за который она три дня торговалась?

Все молчали.

— От собственного триумфа не сбегают, — сказал я. — Она ушла на своих ногах и не по своей воле. Как это сочетается, я пока не знаю.

Проходя мимо палаты, я заглянул внутрь.

В клинике в этот момент стоял шум, Люба причитала, Ксюша хлопала дверцами, Саня гремел чем-то в подсобке, Феликс отдавал в коридоре распоряжения дребезжащим голосом.

В палате было тихо.

Дизель поднял голову и посмотрел на дверь, потому что его беспокоил шум. Рогалик урчал на пониженных у него между лап. А в коробке, под грелкой, лежал Кисель и спал.

Он спал глубоко, вытянувшись, с расслабленными лапами.

Я присел на корточки у коробки и посмотрел на его лапы, потому что в глаза ему смотреть нельзя даже спящему. Дыхание ровное. Уши тёплые. За всё то время, что в клинике поднималась тревога, этот зверь ни разу не проснулся.

Это ничего не значило.

Полуторамесячный котёнок на третьей неделе курса спит по двадцать часов в сутки, и спать во время шума, это норма, а не улика. Я отметил про себя эту деталь и оставил.

Пуховик ждал у открытой двери.

Команды он не получал. Он опустил морду к асфальту, прошёл от ступеньки метра три, вернулся, прошёл снова и встал, повернув голову ко мне.

Пришла короткая волна, в одно слово.

«…есть…»

След уходил через двор наискось, в проезд между домами.

Я быстро собрал штаб, прямо в холле, потому что дольше было нельзя.

— Пуховик ведёт, — сказал я. — Он на следу, он его держит, всё остальное подстраиваемся под него. Ксюша и Саня идут за ним пешком. Ксюша старшая.

— Поняла, — сказала Ксюша.

— Телефон на громкой, звонок в клинику каждые пятнадцать минут, даже если новостей нет.

— Я возьму воду и намордник, — сказала Ксюша. — На всякий.

— Паскаль сверху, — сказал я. — По заборам, крышам гаражей, смотришь вперёд по ходу и семафоришь. Тебя не видно, значит, ты можешь идти там, где человек не пройдёт.

— Наконец-то, — сказал Паскаль с полки. — Я говорил.

— Ты говорил, — сказал я. — Держись Ксюши и не уходи дальше, чем на два квартала.

Смолина стояла у стойки, уже в халате.

— Приём на мне, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Кисель по графику, Дизель на перевязку в двенадцать, Кувалда на антибиотик. Записанных на сегодня четверо, справлюсь.

— Кирилл, ты на связи, — сказал я. — Все доклады идут тебе, ты сводишь и передаёшь мне, когда я звоню. Записывай время каждого сообщения.

— Понял, — ответил Денисов.

Феликс спикировал со стойки на пол.

— Прошу включить меня в поисковую группу, — сказал он.

— Нет, — сказал я.

— Товарищ Покровский, — голос у него сел. — Единица пропала в моё дежурство. Ночной обход не проводился по моему решению, пусть и на основании предписания. Я обязан…

— Ты обязан сидеть на связи в штабе, — сказал я. — Ты здесь единственный, кто держит в голове весь личный состав поимённо. Ксюша будет говорить в трубку, Кирилл записывать, а ты сводить и понимать, что сходится, а что нет. В поле ты будешь совой, которая устала. В штабе ты будешь комендантом.

Феликс постоял, глядя в пол.

— Принято, — сказал он и полетел на антресоль.

Часы над стойкой показывали двадцать минут десятого.

В десять меня ждали в закрытом крыле ЦФГ. Эти сутки после каскада, самый критический промежуток, потому что первое время зверь держится на препаратах и на остаточном шоке, а потом начинается то, что-либо пойдёт вверх, либо не пойдёт. Сегодня надо смотреть доступы, оценивать петлю и решать по дренажу.

Заменить меня там некому. Не потому, что я лучший, а потому, что об этом пациенте знают четыре человека, и трое из них не хирурги.

— Я еду в госпиталь, — сказал я.

Ксюша ничего не сказала. Она просто повернулась, на лице у неё было недоумение.

Я объяснил, потому что это надо было в первую очередь себе самому.

— Слушайте все, — сказал я. — Если бы у нас был хоть один признак, что её увели силой. Кровь у двери. Следы подошв. Взлом. Чужая машина во дворе на записи. Я бы сейчас отправил ЦФГ, подпись к чёрту, и пошёл бы с вами, вы все это знаете.

Они внимательно слушали и молчали.

— Признаков нет, — сказал я. — Она вышла сама, на своих ногах, здоровая, час назад её видели камеры. В поиске по улицам от меня нет никакой пользы. Я не иду по следу лучше барса и не бегаю быстрее вас двоих. Я хирург, и от меня польза там, где надо резать и смотреть.

Я взял сумку.

— Поэтому я еду к пациентке, — продолжил я. — Которая может умереть сегодня. А вы идёте за той, которая ушла гулять. Как только вы её найдёте, я бросаю всё и еду сюда.

Смолина коротко кивнула, этот кивок был мне нужен больше, чем всё остальное, потому что она на моём месте приняла бы то же решение и по тем же основаниям.

Ненавидеть себя за него я начал сразу и продолжал следующие три часа.

— Кирилл, протокол связи, — сказал я уже в дверях. — В закрытом крыле сети нет. Я буду выходить в тамбур каждый час, ровно, в начале часа. Если экстренное, звони на пост охраны госпиталя, номер я сейчас скину. Скажешь, что срочно к Покровскому, и не слушай, что тебе ответят в первый раз.

— А они соединят? — спросил он.

— Не знаю, — честно сказал я. — Наглость беру на себя.

Уже в дверях меня достал дракон.

«Покровский. Что с сеансом?»

— Сеанса сегодня нет. Она пропала.

Пауза вышла длинная.

«Я держу накопленное вторые сутки. Держать могу до вечера, дальше начну расходовать, и тогда всё уйдёт впустую. Следующее окно я соберу нескоро».

— Понял, — сказал я. — Если найдём её к вечеру, работаем.

«Если найдёте, я готов».

Пуховик вышел в проезд между домами, Ксюша с Саней двинулись за ним.

Я поймал такси и оно повернуло в другую сторону.

* * *

Барс шёл ровно.

Он держал морду в пятнадцати сантиметрах над асфальтом и не сбивался. Ни одного круга, ни одной проверки в сторону, остановки на перекрёстке дворов. Он шёл так, как ходят по следу, который лежит перед тобой непрерывной линией.

Ксюша с Саней шли следом быстрым шагом и местами переходили на бег.

Через полчаса Саня сказал то, что вертелось у обоих.

— Ксюх, — сказал он. — Она же свинья.

— И? — спросила Ксюша.

— Ну как и, — он показал рукой вбок. — Вон помойка, вторая, кусты, где коты живут, там пахнет так, что у меня в носу свербит. Она бы туда сунулась и от помойки к помойке моталась, лужи бы нюхала, к бабке вон той подошла бы попрошайничать.

Ксюша посмотрела назад, на пройденный путь.

Двор, из которого они вышли. Проезд между домами. Насквозь через следующий двор, наискось, мимо детской площадки. Через арку. Дальше опять наискось.

— След не петляет, — тоже заметила она.

Прохожих Ксюша начала опрашивать со второго двора.

— Извините! Вы свинку не видели? — спрашивала Ксюша. — Розовую, небольшую, с синим бантиком.

— Чего? — отвечали ей.

— Свинку, — продолжала она. — Мини-пига. Она домашняя!

Женщина с пакетами посмотрела на неё как на человека, у которого дела идут не очень, и пошла дальше. Мужчина с коляской сказал, что он тут недавно. Подросток у подъезда снял один наушник, выслушал, надел обратно и сказал «не».

— Она не с рынка сбежала! — крикнула Ксюша ему вслед. — Она наша!

Дворник нашёлся у третьего дома.

Он стоял, опираясь на метлу, закивал, не дослушав вопроса.

— Видал, — сказал он. — Час назад где-то, может, побольше. Иду, значит, а она мимо. Деловитая такая. Прямо как на работу шла, я аж посторонился.

— В какую сторону? — спросила Ксюша.

— Туда вон, — метла показала в проезд. — Прямо и пошла. Я ещё думаю, чья? А она мимо, даже ухом не повела.

Телефон у Ксюши лежал в нагрудном кармане, на громкой связи, через него в клинику шёл весь звук.

— Штаб принял, — сказал в трубке голос Феликса. — Свидетельское показание зафиксировано. Единица «Хамелеон», доложите обстановку с верхней точки.

Паскаль в это время находился на крыше гаражного ряда и передавал Феликсу через маленький радиодатчик в ошейники. Накануне поисков такие получили оба. Денисов лично делал для удалённой связи, вообще хотел сделать сюрприз. Но не вышло, и пришлось достать ошейники сегодня.

— Визуального контакта нет, — отозвался он. — Просматриваю два двора вперёд. Тут крыши идут подряд, я иду по ним. Собак вижу трёх, свиней ноль.

— Продолжайте наблюдение, — распорядился Феликс.

Голос у коменданта на этой фразе прозвучал чуть иначе, чем в первые полчаса, и Ксюша, кажется, поняла почему. В штабе он был при деле, так ему всегда становилось легче.

На четвёртом дворе Пуховик вышел на проезжую часть.

Барс дошёл до края тротуара и повернул носом прямо через дорогу, на другую сторону, где след уходил в следующий двор.

Ксюша встала.

Дорога была оживленная.

— Она здесь переходила, — сказала Ксюша.

— Ага, — сказал Саня.

— Она переходила здесь, — повторила она ещё раз. — Не по зебре. Зебра вон, в тридцати метрах.

Они постояли.

Свинья ростом по колено человеку вышла на две полосы и пошла через них по прямой и прошла.

У Ксюши в этот момент сделалось очень нехорошо в животе.

— Идём, — поторопила она.

Дальше след пересёк ещё две дороги, обе так же, напрямик.

Ко второму часу направление выровнялось окончательно.

Первое время линия шла с изгибами, сквозь дом не пройдёшь. Но каждый раз, обогнув препятствие, след возвращался ровно на тот же курс, и, если смотреть в целом, получалась прямая, проложенная через город без всякого отношения к тому, как проложены улицы.

Саня остановился, оглянулся и посмотрел назад, туда, откуда они пришли.

— Она не гуляет, Ксюх, — сказал он. — Она идёт. Куда-то конкретно.

* * *

Пропуск сработал, посты пропустили, и в десять ноль пять я вошёл в бокс.

Гидра стояла.

Первый раз за всё время я видел её на всех лапах, так она выглядела иначе, чем лёжа, выше, тяжелее и заметно опаснее. Тонна с лишним живого веса, опирающаяся на пол всей массой.

Средняя голова нашла меня взглядом от самых ворот.

Она поймала меня, когда я ещё стоял в тамбуре за решёткой, и вела до тех пор, пока я не подошёл к барьеру. Позавчера в этом взгляде было ровное оценивающее внимание, каким бойцовые звери смотрят на входящего человека, прикидывая, чего от него ждать.

Сегодня было другое.

Она меня узнала во мне того, кто позавчера три часа спасал её, и это узнавание было спокойным.

Левая голова спала. Правая приподняла губу, но оскал держала вяло, вполсилы.

— Доброе утро, — сказал я.

Работал я час сорок. Лента показателей за сутки, с восемью замерами. Осмотр обоих доступов, снятие повязок, оценка краёв, состояние швов. Пальпация вокруг петли, насколько к ней можно подобраться снаружи. Контроль потоков по трём стволам, отдельно по каждому. Температура. Дренаж, который я решил оставить ещё на сутки.

Всё это время у меня в голове тикали минуты до одиннадцати.

На осмотре второго доступа я поймал себя на том, что уже закончил, а помню только последние несколько секунд. Руки прошли участок сами, а сам я в это время находился во дворах, где барс ведёт по следу двух человек.

Я остановился и переделал весь участок заново, от начала.

В одиннадцать я вышел в тамбур.

Бетонная коробка между двумя постами, полоска сети в одну палку у самой двери лифта. Охрана на меня не смотрела.

Денисов взял на втором гудке.

— След взят, идут уверенно, — доложил он. — Дворник видел её живой, час назад. Прошли уже прилично, направление устойчивое, юго-восток. Ксюша докладывает каждые пятнадцать минут.

Я вернулся в бокс с этими словами в ушах и следующие сорок минут работал уже нормально.

Дронов появился в половине двенадцатого.

Он встал за стеклом наблюдательного окна и стоял там, как обычно, положив руки на поручень.

Потом переговорное щёлкнуло.

— Вы сегодня работаете вполсилы, Покровский, — сказал он.

Я поднял голову.

— Осматриваете вполсилы, — сказал Дронов, не поворачиваясь ко мне. — Один участок вы прошли на автомате и переделали, это к вашей чести. Остальное идёт с задержкой в полсекунды на каждом движении.

— У меня… — я не успел сказать.

— Что у вас случилось, я не спрашиваю. Не моё дело, — он наконец повернул голову. — Спрошу одно. На пациентку вашей половины хватит?

Я подумал, потому что врать здесь не имело смысла.

— Хватит, — сказал я.

— Тогда работайте, — сказал он.

Он остался стоять за стеклом, и работать под этим взглядом было примерно так же удобно, как оперировать на сцене, и при этом мне вдруг стало стыдно перед пациенткой на столе.

Я убрал из головы дворы, барса, телефон и следующие двадцать минут работал целиком.

Кормление шло в двенадцать.

Мясо приносит санитар из бригады, кладёт в кормушку у дальней стены и выходит, потому что подходить к ней и давать с рук никому не разрешено. Сегодня я взял кусок сам.

— Владимир Константинович, я попробую с руки, — сказал я.

— Пробуйте, — ответил он.

Я подошёл к барьеру, положил кусок на раскрытую ладонь, вытянул руку через решётку.

Средняя голова опустилась.

Она шла ко мне медленно, метра полтора, и остановилась в двадцати сантиметрах. Ноздри у неё ходили. Потом челюсть с двумя рядами зубов раскрылась, мясо аккуратно исчезло с моей ладони, кожу она не задела.

Голова поднялась обратно и посмотрела на меня.

У меня за спиной Дронов достал из кармана свою ленту наблюдений и сделал в ней запись.

В двенадцать ноль две я стоял в тамбуре.

Гудки шли долго, три штуки, и за эти три гудка я успел придумать четыре разных плохих варианта.

— Видели двадцать минут назад! — сказал Денисов. — Мужик у гаражей. След свежий, Пуховик ускорился, они перешли на бег. Ксюша говорит, направление держится.

— Двадцать минут, — повторил я.

Я стоял в бетонном тамбуре под двумя камерами, прижав телефон к уху. Двадцать минут, это близко, значит барс идёт по горячему, и расстояние сокращается, они её догонят.

Они успеют.