Веня домой не ушёл.

Я нашёл его в подготовительной, за тем же столом, где четыре часа назад он ронял ручку. Халат он снял, остался в свитере, и сидел, склонившись над толстой тетрадью в твёрдой обложке.

На развороте перед ним стояла схема петли, нарисованная набело, с нумерацией узлов и с выноской на правый ствол. Ниже шли колонки цифр и пометки времени.

— Вы что делаете? — спросил я.

— Восстанавливаю, — сказал Веня, не поднимая головы. — Пока помню. Каскад пошёл из петли и распространился против потока, ретроградно. По литературе так не бывает.

— Время откуда? — спросил я.

— Из головы, я по счёту запоминал, — он ткнул карандашом в колонку. — От захвата до первой тревоги две с половиной секунды, от первой до третьей ещё четыре. Волна прошла сеть за шесть с половиной, а по расчётам должна была за девять.

Он наконец поднял голову и покраснел.

— П-простите, — сказал он. — Я сейчас уйду, я просто…

— Сидите, — ответил я.

Я взял стул и сел напротив.

— Вениамин Сергеевич, я скажу один раз, а вы дослушайте, — сказал я. — Сегодня она была бы мертва дважды. Первый раз, на первом переходе, если бы вы не отправили меня в петлю. Я бы полез за осколком в развилку и убил бы её сам, минут за десять. Второй раз, при каскаде. Мне не хватало третьей руки, и третья точка была ваша.

— Я просто держал, — пожал плечами он.

— Вы поставили пальцы в точку семь-два с первого раза, вслепую, в открытом поле, которого до этого не видели живьём, — я посмотрел на него. — Я работал с ассистентами, которые второй десяток лет в профессии и на такое не способны.

Веня открыл рот, закрыл и уставился в тетрадь.

— А в-вы разорвали сеть на контуры, — сказал он. — Этого нет нигде. Я проверю по базе, но я почти уверен. Про пережатие ствола при каскаде вообще нет ни строчки, потому что при одноствольной сети пережимать бессмысленно, там некуда разбивать. А у неё три. То есть трёхствольная сеть, это не три проблемы, это три возможности, и никто…

Он остановился.

— Михаил Алексеевич, — сказал Веня. — А можно я это опишу?

— Опишете? — вскинул бровь я.

— Статью, — он вцепился в тетрадь. — Не сейчас, я год буду собирать. Каскад в петле и разрыв сети на автономные контуры как метод. Без фамилий! Без клиники, госпиталя, гильдии, вообще без всего. «Наблюдение у самки семи лет». Никто не поймёт, кто и где, я умею так писать, у меня вся диссертация такая.

Я подумал какое-то время.

Метод, который я применил сегодня, в прошлой жизни никто не открывал, я однажды сделал так же и потом дважды повторил. Здесь его вовсе нет, и если Веня его опишет, он достанется всем, кому однажды привезут трёхствольного зверя с каскадом.

— Описывайте, — разрешил я. — Без фамилий, географии и пород, где можно. И перед публикацией дадите прочитать.

— Дам! Обязательно дам!

Он полез за телефоном, уронил его, поднял, и мы обменялись номерами.

Убирая телефон в карман, Веня замялся.

— Михаил Алексеевич. А если у вас в клинике будет что-нибудь… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово. — Топологически интересное. Позовёте?

— За время я вам платить не смогу, — предупредил я.

— Я не за деньги! — он замотал головой. — Я за посмотреть.

На том мы и договорились.

Такси я поймал у бокового выезда, в половине второго ночи.

Ехал и складывал итоги. Подпись мне пообещали и не поставили. Экзаменатор у меня теперь такой, о каком я не мечтал, и это тоже пока обещание. Конверт во внутреннем кармане был единственной вещью, которую я держал в руках.

А самым ценным из всего, что случилось за этот день, оказался тощий парень, который сейчас сидел в подготовительной над тетрадкой и вслух ругал литературу шестьдесят девятого года.

Клиника, по моим расчётам, спала.

* * *

В окнах горел свет.

Полный, во всём холле и в смотровой, вместо дежурного, и в два часа ночи это означало одно, что-то случилось.

Я вошёл.

Ксюша стояла у стойки в застёгнутой куртке, Денисов был в пальто, с ключами в руке. На стойке лежал исписанный от руки лист с заголовком «Где искать».

Дальше шли адреса, двор, гаражи за автобусным парком, автомойка, где Саня работал позапрошлой зимой, и ещё несколько строк с вопросительными знаками.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша шагнула ко мне. — Вы вовремя! Мы как раз выходим!

— Стоп, — сказал я. — Что произошло?

— Саня пропал! — выпалила она. — Отпросился в половине двенадцатого по личному, на два часа, и всё. Телефон недоступен с двух, я звонила девять раз. Он мне смайлики каждый час шлёт, а тут двенадцать часов ничего, и…

— Я взял такси, — сказал Денисов. — Мы начинаем с гаражей, дальше двор.

Я открыл рот, чтобы распределить, кто куда едет, потому что эти двенадцать часов мне очень не понравились.

И тут открылась дверь.

Саня вошёл спиной вперёд, потому что тянул за собой цепь.

Куртка на нём была в грязи по локоть, на скуле темнело, джинсы мокрые до колена. Он вымотался так, что стоял с перекосом, и от него шёл запах промзоны, который я узнаю в любом состоянии.

За ним, хромая, вошёл пёс.

Шестьдесят килограммов, лохматый, беспородный, с рваным ухом. Он остановился в трёх шагах от порога и опустил голову. Правая задняя стояла на кончиках пальцев. На плече и морде были свежие раны, по всей шкуре старые белые шрамы.

— Мих, — сказал Саня. — Тут такое. Я тебе сейчас всё расскажу.

— Двенадцать часов! — Ксюша пошла на него от стойки. — Двенадцать! Я звонила девять раз! Я адреса выписывала! Мы с Кириллом такси вызвали, ты понимаешь вообще, что…

Она дошла до середины холла и остановилась.

Потому что пёс на её крик поднял голову, посмотрел на неё, присел на передних, прижал уши и перенёс вес ещё дальше от больной ноги.

Ксюша замолчала на середине слова.

Дальше я наблюдал, как в человеке за мгновение одно вытесняет другое.

Она села перед псом на корточки, боком, не глядя ему в глаза, и заговорила своим голосом с придыханиями.

— Ну ты чего. Ну ты чего, хороший, — сказала она. — Никто тут не кричит, тут вообще никто никогда не кричит. Ты посмотри, какой ты большой. Ты сейчас пойдёшь, тебе полотенце тёплое дадим и покушать.

Она подняла на Саню, в глазах ещё стояло всё, что она собиралась ему сказать.

— Потом, — сказала она. — Иди мой руки.

Смотровую развернули.

Осмотр шёл в четыре руки, а Саня стоял у головы и держал.

— Докладывай, — сказал я.

Саня доложил.

— Правая задняя не опирается, хромает не первый день, он на неё только пальцами вставал. Дыхание считал два раза, было сорок, сейчас сорок пять. Нос сухой и горячий, глаза мутные, в углах плёнка. Второй день не ест, это со слов хозяев, сам я не проверял. Раны на плече и морде свежие, часа три им.

Денисов посмотрел на меня.

Год назад этот человек путал бинт с марлей.

— Дальше, — сказал я.

— И вот тут, — Саня положил ладонь на загривок, не касаясь шерсти, в сантиметре над ней. — Вот тут дрожь идёт. Мелкая такая, рябью, и не по мышце, а как бы под ней. Я на осмотрах видел, у нас пациенты так дрожат, когда с Ядром беда. Это же Ядро, да?

— Ядро, — кивнул я.

Эфирограф я гонял двадцать минут, и картина вышла паршивая. Старая трещина в оболочке Ядра, зажившая неправильно, с наплывом по краю. Такие получают от единственного сильного удара и носят годами, потому что зверь после этого живёт и даже работает, только каждая нагрузка идёт через трещину.

— Что там? — спросил Саня.

— Трещина оболочки, застарелая. Плюс воспаление в суставе задней, температура и истощение, — я выпрямился. — Курс месяца на полтора. Оболочку затянем, сустав вылечим до состояния, когда он сможет ходить и не будет мучиться.

— А потом? — спросил Саня.

— А потом ничего, — Я посмотрел на него. — Саня, слушай внимательно. Этот пёс больше никогда не выйдет ни в какую яму. Ни через месяц, ни через год. Один нормальный удар по этой оболочке и она вся разойдётся, он умрёт на месте.

Я стоял и мыл руки, и в голове у меня стояли рядом две картинки.

Вечером, закрытое крыло, бронестекло, тонна отборного веса, гильдия золотой лиги и профессор, восемь дней ведущий записи своей рукой.

Ночью, дворовый боец на столе пет-пункта, приведённый пешком с промзоны на цепи.

Верх пирамиды и её дно.

Осколок Ядра-накопителя и трещина от удара в подвале под гаражами. Разные деньги, этажи и охрана. Болячки при этом одни и те же, и лечится всё это одинаково, потому что зверю всё равно, во что играют его хозяева.

— Как звать-то его? — спросил Денисов, заполняя карту.

— Кувалда, — сказал Саня. — Я до боя не знал. Они его при мне ни разу по имени не позвали, только когда в яму спустили.

Он выдал полный рассказ, я слушал внимательно. Про встречу с корешами на рядах, стрелку, пса и свой доклад им. Про то, как он орал у ямы и как его никто не послушал. Бой, который длился четыре секунды, и про то, как семеро побежали через гаражи.

А потом в рассказе появился шов.

— Ну и забрал я его, короче, — сказал Саня. — Отдали. Им он не нужен был.

— Так просто и отдали? — спросил я.

— Ну да, — сказал Саня. — Дохлятина, говорят, забирай.

Он смотрел мне в лицо и не отводил глаз, врал он при этом пропусками, а не словами. Между «побежали через гаражи» и «отдали» лежал промежуток часа в полтора, из которого не прозвучало ни одной подробности, при том что все предыдущие полчаса он выдавал подробности вагонами.

Я мог надавить и вытащить.

Не стал.

Человек привёл ночью с промзоны больного зверя, отдал за него что-то, о чём молчит, и стоит сейчас передо мной в грязной куртке с разбитой скулой. Если он решил сегодня не говорить, значит, у него есть причина. Дожму завтра или послезавтра, когда он выспится, и дожму мягче.

Пса устроили в дальнем углу старого стационара, потому что в палате нового крыла лежали Кисель и Дизель, и мест у меня больше нигде не осталось для крупных животных.

Пуховик пришёл посмотреть.

Барс вошёл, обошёл лежанку, обнюхал воздух над новичком с расстояния в полметра и остановился. Пёс приподнял голову.

Церемонию границы Пуховик проводить не стал. Он развернулся и ушёл к своей стене, я его понял, границу обозначают тому, кто способен стоять, а этому сегодня надо было спать.

— Завтра, — сказал я вслух.

В три часа ночи клиника наконец легла.

Утро я начал с раздачи задач, потому что к десяти мне надо было быть в ЦФГ.

— Клиника на вас двоих, — сказал я Денисову и Смолиной. — Приём делите как удобно. Экстренное, сразу звоните, я в закрытом крыле, там связь ловит только в тамбуре, но я буду проверять каждый час.

— Кисель — по графику, второй заход по схеме вечером, я поставлю сама, — сказала Смолина. — Дизель на перевязку в двенадцать.

— Саня при новом пациенте, — сказал я. — Кормление дробное, воду не ограничивать, на ноги его не поднимать, вообще никаких подъёмов сегодня. Температуру мерить каждые четыре часа и записывать.

— Понял, — кивнул Саня.

Конверт я отдал Любови Степановне.

Она приняла его двумя руками, заглянула внутрь и перестала дышать.

— Оформляем как оплату за консультацию сторонней организации, — сказал я. — Договор я привезу к вечеру, он будет.

— Михал Алексеич, — она подняла на меня глаза. — Это ж мы Алишеру закрываем. И пошлины. И корма на месяц вперёд.

— И корма, — улыбнулся я.

Любовь Степановна прижала конверт к груди и пошла к своей кассовой книге, светясь так, что ей можно было освещать коридор.

В старом стационаре меня поймал дракон.

«Покровский».

Голос пришёл сам, без моего вызова.

«Окно открылось. Я накопил и держу. Третий сеанс можно проводить сегодня, дальше пойдёт хуже, потому что после накопления я начинаю расходовать».

— Кто? — спросил я.

«Свинка. Мы договаривались, я не передумал, её память самая свежая и самая тяжёлая. Ксюшу вы предупредили?»

— Предупредил вчера, — сказал я.

«Тогда сегодня. Вечером, когда закроетесь».

Настроение у меня после этого стало почти хорошее, что за последние сутки случилось второй раз.

Я пошёл, чтобы сообщить Нюше, и по дороге прикидывал, сколько времени займёт торг. Она напоминала о сеансе каждые полчаса три дня подряд, уже согласовала себе гонорар, яблоки в карамели, полтора десятка, и красный бант в качестве парадной формы.

Дверь я открыл, уже начиная говорить.

— Нюша, собирайся, сегодня…

Тут было пусто.

На мольберте был закреплён лист, начатый вчера вечером, три ряда прямоугольников синим, в правом нижнем углу жёлтое пятно, до которого она не довела линию. Кисти лежали в банке, краски остались не закрыты, синяя подсохла корочкой.

Подстилка в углу была смята. Яблока в кормушке не было.

— Нюша! — позвал я.

Затем прошёл все насквозь, заглянул за стеллаж, посмотрел под стол.

Клинику подняли за две минуты.

Ксюша прошла новое крыло, Саня обшарил подсобку, мойку и склад, Денисов проверил обе смотровые.

Нюши нигде не было.

Пуховик работал молча. Барс опустил морду к полу у входа и пошёл, ведя нос в пятнадцати сантиметрах над поверхностью. По коридору старого крыла. Мимо стационара. Дальше по служебному коридору, вдоль стены, до конца.

У задней двери он остановился.

Это была дверь служебного входа в новое крыло, та самая, через которую бригада Алишера носила материалы и через которую в пятницу вносили Дизеля на носилках.

Пуховик сел перед ней и посмотрел на меня.

Я подошёл и толкнул дверь.

Она оказалась не заперта, и язычок замка стоял в открытом положении.

— Кто запирал вчера? — спросил я.

Стало тихо.

— Я, — сказал Саня. — То есть… я должен был. Я в половине двенадцатого уходил, я через неё выходил, я… я не помню, шеф. Я мог не запереть.

С антресоли сорвался Феликс и приземлился на стойку в трёх шагах от нас.

— Докладываю, — начал он.

Голос у него был сухой, отчётливый и совершенно неживой:

— На вечерней поверке личный состав присутствовал в полном объёме. Единица номер четыре, наименование, мини-пиг, обозначение, Нюша, была отмечена лично мной в двадцать один сорок. Находилась в студии, занималась изобразительной деятельностью, на оклик ответила.

Он переступил лапами.

— Сутки покоя, назначенные мне Екатериной Андреевной, я использовал согласно предписанию, — сказал комендант. — Ночной обход не проводился по причине выполнения мной медицинского предписания.

Он повторил это дважды, и второй раз голос на середине сорвался.

Я стоял в проёме открытой задней двери.

За ней был двор, серый утренний асфальт, мусорные баки у стены и проезд между домами, а дальше улица, по которой в этот час шли на работу люди.

Свинка, которая три дня подряд каждые полчаса напоминала мне про свой сеанс и торговалась, пропала в то самое утро, на которое назначили этот сеанс.

Следов на асфальте не было.