Штатный протокол при каскаде я знал наизусть, потому что в другой жизни сам его и утверждал.

Он написан под одноствольную сеть, сбрасываешь нагрузку на Ядро, гасишь волну на подходе и ведёшь один фронт. Здесь фронтов было три, и любое действие у Ядра означало, что я бросаю два ствола ради третьего.

Мгновение я потратил на то, чтобы это отбросить.

Волну эфира не остановить, у неё есть энергия, деть её некуда, пока она не найдёт выход. Зато волне нужен путь, но его можно оборвать.

Пережать все три шейных ствола выше развилки и получить три замкнутых контура вместо связной системы. В замкнутом контуре волна пойдёт по кругу, потеряет на этом энергию и сама погаснет, а Ядро останется в стороне.

— Пережимаем стволы! — велел я. — Все три, выше развилки, по узловым точкам.

Анестезиолог даже не поднял головы, он держал три линии наркоза и был занят целиком. Одна из бригады стояла на ретракторе, вторая на отсосе, убрать оттуда руки означало залить поле за десять секунд.

Точек было три. Рук у меня две.

Я взял левый и средний, потому что дотягивался до них.

Первый зажим встал на левый ствол, в точке семь-один. Со вторым пришлось разворачивать корпус так, что плечо ушло за границу удобной зоны, а кисть осталась на пределе разгиба. Держать в таком положении можно минуту, может быть, две.

— Показатели? — спросил я.

— Пятьдесят восемь, сорок девять, сорок один, — сказал Веня. — Волна в правом стволе идёт свободно.

Правый ствол оставался открытым. Правый ствол, тот, что толще всех на восемнадцать процентов, потому что агрессия жрёт больше всего.

Я поднял голову.

Веня стоял у стойки эфирного контроля с планшетом в руках. Тот самый Веня, который час назад с третьей попытки натянул перчатку, потому что у него дрожали руки, и который, судя по его же собственным словам, живых химер видел только через стекло бокса.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Ко мне. Быстро. Смотрите в поле. Правый ствол, вот здесь, где он выходит из развилки. Узловая точка семь-два, ваша схема и нумерация.

— В-вижу, — отвтил он.

— Два пальца, — сказал я. — Ставите вот сюда и сюда, поперёк, и сдавливаете. Давление примерно как на резиновом шланге, чтобы перекрыть воду. Не сильнее, там ткань. Поставили, держите и не отпускаете, что бы ни случилось. Я скажу, когда.

Веня посмотрел на открытое поле, три шеи и мониторы.

Потом сунул туда руки.

Пальцы он поставил с первого раза точно, потому что эту точку знал лучше меня, он рисовал её по памяти на доске четыре часа назад. Сдавил и больше не двигался.

Руки у него не дрожали.

— Держу, — сказал Веня.

Дальше пошли секунды, которые нечем растягивать. Мы стояли втроём и держали. Мониторы орали, анестезиолог считал давление вслух.

Волны били в замкнутых контурах.

Я чувствовал это короткими толчками через сталь зажимов. Первый удар. Второй, слабее. Третий, ещё слабее.

Линия левой головы выровнялась первой.

Она перестала падать на сорока четырёх, постояла и пошла вверх. Через двадцать секунд за ней пошла средняя. Правая держалась дольше всех, дёрнулась дважды и на пятидесяти двух наконец легла в ровную линию.

— Оболочки идут вверх, — сказал Веня. — Пятьдесят пять. Пятьдесят восемь. По всем трём.

Эфирограф перестал давать сплошную полосу и выдал нормальный рабочий рисунок.

— Снимаем по очереди, — сказал я. — Средний. Левый. Ваш последним, Вениамин Сергеевич.

Мы сняли зажимы, сеть сомкнулась обратно, как ей и положено, потоками по трём стволам от общего Ядра. Всё это время осколок бился у меня в другом зажиме, брошенном на край стола, я про него, честно говоря, забыл.

Гидра была жива.

Осколок я взял и бросил в металлический лоток, он звякнул о дно.

Серо- белое, тусклое рисовое зерно с рваным краем. Отдав заряд, эта штука превратилась в кусок минерала.

Восемь дней он шёл к Ядру, едва не убил тонну живого веса и дважды чуть не убил её у меня на столе.

Меньше грамма.

— В контейнер, — сказал я. — Отдельно, подписать, не выбрасывать. Владимир Константинович захочет посмотреть.

Дальше был час обычной работы, я был ей рад.

Стабилизация, контроль потоков по трём стволам каждые пять минут, ревизия петли, где случился каскад. Стенка канала выдержала, чинить оказалось нечего. Дренаж и послойное ушивание обоих доступов, на первом я провозился дольше, потому что ткани у бойцовой гидры плотнее и швы ложатся на них хуже.

Через сорок минут анестезиолог сказал:

— Давление в норме.

За весь вечер это была самая длинная его фраза.

Последний узел я завязал в двадцать минут первого. Выпрямился, снял перчатки и понял, что моя спина в районе поясницы находится в состоянии, о котором в двадцать один год знать не полагается.

Веня отошёл от стола. Он прислонился спиной к кафелю, дальше его медленно повело вниз. Он сполз по стене и сел на пол операционной, вытянув ноги, в халате не по размеру с руками, поднятыми перед собой, потому что перчатки на нём были грязные, а куда их деть, он в этот момент сообразить не мог.

Веня посмотрел на свои ладони.

— Теперь можно спокойно умереть, — сказал он.

Слева от меня кто-то фыркнул. Это был один из молчаливых бригадных, тот, что стоял на ретракторе. Он фыркнул коротко, одобрительно, и тут же снова занялся своим делом, но за весь вечер это был первый звук, который кто-то из них издал не по работе.

Дверь наблюдательной открылась.

Три с лишним часа Дронов простоял за стеклом, положив руки на поручень, и ни разу не постучал в переговорное устройство. Сейчас он подошёл к столу, взял контейнер и стал долго разглядывать осколок, он поворачивал его то одним боком, то другим, я не мешал.

Потом он поставил контейнер на место и посмотрел на гидру. На три шеи, уложенные по секциям, на ровные линии мониторов и закрытые доступы. На сидящего у стены Веню.

Потом на меня.

Он молчал.

Днем в кабинете он тоже молчал, но только чтобы я начал заполнять пустоту и сказал лишнее, этот приём я узнал ещё тогда. Сейчас выдавливать из меня было нечего. Ему просто оказалось нечего добавить к тому, что лежало на столе.

Я в своей жизни стоял по обе стороны такого молчания.

— Разговор, сейчас, — сказал Дронов. — Идёмте.

* * *

Яму освещали двумя фонарями на аккумуляторах, поставленными на крыши гаражей.

Она была старым смотровым приямком, метра три на два, с бортами по грудь и с рабицей по краю на арматурных штырях. Внизу лежал утоптанный песок.

Чужих собралось полтора десятка, они стояли по дальнему борту плотной массой. Со стороны Саниных корешей набралось семеро, все они держались кучкой. Человек с тетрадкой сидел на ящике и записывал ставки.

Саня протолкался к борту.

— Погодите, — сказал он. — Мужики, стоп. Собаку нельзя выпускать.

На него посмотрели.

— Он больной, — сказал Саня громче. — У него температура, он на заднюю не опирается. Он не боец сейчас, он просто сдохнет. Отмените, ну?

— Ставки сделаны, — сказал человек с тетрадкой, не поднимая головы.

— Да он в яме ляжет! — сказал Саня.

— Не жужжи, доктор, — ответил тот же человек.

Слово прилетело так, что стало ясно, что ему уже рассказали, кого привели, рассказали в качестве шутки. Кто-то засмеялся.

Здоровый взял Саню за плечо и оттянул от борта.

— Не позорь, — сказал он тихо. — Ты чего? При всех.

Собак спустили в яму одновременно с двух сторон.

— Кувалда! — заорал кривоногий, свесившись через борт. — Кувалда, работай! Порви его!

Кличку Саня услышал впервые. За полтора часа, пока он смотрел на этого пса, щупал его и говорил про него всё, что видел, никто ни разу не назвал его по имени.

Чужой пёс пошёл сразу, низко, без разгона.

Кувалда вышел на середину и встал. Он поднял голову, посмотрел на противника и опустил, потому что он лучше всех знал, что сейчас будет, и всё равно вышел.

Первый размен продлился четыре секунды.

Они сошлись, и на первом же повороте задняя правая не выдержала. Она подломилась, Кувалда потерял опору и завалился набок, а чужой взял его сверху.

— Держи! Держи его! — закричал кто-то.

— Остановите! — заорал Саня.

Он орал это в общий шум, его слышали, никто не двинулся.

Внизу шла возня. Через мгновение бой кончился и началась работа, один зверь лежал и пытался закрыть горло, второй его рвал.

— Хватит! — крикнули с той стороны. — Оттащи! Оттащи, чё ты, дохлятину эту, товар портишь!

Чужого сняли крюком на длинной ручке и вытянули наверх, а в яме остался лежать Кувалда с рваным ухом, со старыми и новыми шрамами, дышал он теперь с бульканьем.

Дальше произошло то, чего Саня не ожидал, потому что видел это раньше в других обстоятельствах.

— Банк наш, — сказал человек с тетрадкой.

— Погодь, — сказал здоровый. — Мы это. Мы не всю сумму собрали, там…

— Сколько не хватает? — спросил человек с тетрадкой.

Пауза продлилась недолго, и в это время на площадке всё поменялось.

Чужие двинулись от дальнего борта.

И тогда кривоногий сказал:

— Так это ихний доктор! — сказал он это громко, показывая пальцем на Саню. — Он смотрел собаку! Он сказал, что она готова! Это он нам сказал, что боец в порядке, мы ж поэтому и ставили! Он у них там в клинике работает, у него спрашивайте!

Здоровый уже пятился.

Дальше семеро побежали врассыпную через гаражи, и через мгновение на площадке не осталось ни одного из тех, с кем Саня сюда пришёл.

Он остался стоять один у борта.

Двое подошли с боков и встали вплотную, третий зашёл сзади. Его спокойно взяли под локоть, как берут человека, за которым числится долг и который никуда теперь не денется.

— А ты, доктор, постой, — сказал главный. — Разговор есть.

Саня оглянулся через плечо.

Внизу, у сетки, на утоптанном песке лежал Кувалда. Он уже не пытался встать. Никто из семерых, убегая, даже не посмотрел в яму, цепь осталась там же, где лежала, а собака в этом раскладе была расходником.

Саню повели через гаражи.

* * *

В кабинете горела всё та же настольная лампа.

За панорамным окном стояла ночь, река внизу шла чёрной полосой с двумя цепочками фонарей по берегам. Дронов включил чайник, стоявший на шкафу, и сам достал две чашки.

Кажется никого, кроме нас двоих, на этаже, не было.

Он налил чай и поставил передо мной чашку.

«Если он предложит вам чай, значит, чай для чего-то нужен».

Я взял чашку, сказал спасибо, а сам приготовился считать. Каждую фразу, каждую паузу, каждое «между прочим», как велено.

— Условия, — сказал Дронов, садясь напротив. — Первое. Рекомендацию я подпишу.

Он сделал паузу ровно такой длины, чтобы стало ясно, что будет продолжение.

— Подпишу, когда пациентка встанет на лапы и начнёт есть сама. Не раньше.

— Сколько это? — спросил я.

— Несколько дней, — сказал Дронов. — При хорошем ходе четыре, при плохом неделя. — Он отпил из своей чашки. — Вы оперировали, вы и ведёте. У нас так принято, Покровский. Я не подписываю рекомендацию человеку, который вскрыл зверя и уехал домой смотреть, чем кончится.

Я поставил чашку.

Условие было безупречным. Так я сам говорил интернам в прошлой жизни: сделал, веди.

Оно же означало, что ближайшую неделю я каждый день прохожу два поста охраны в закрытом крыле и работаю с активом гильдии, который официально здесь не лежит. С камерами по шести точкам в тамбуре и с пропуском, отпечатанным ещё до моего звонка.

Поводок из чистой медицины, возразить нечего, потому что он правильный.

— Принимается, — сказал я.

— Второе, — Дронов поставил чашку. — Валить вас по билетам буду я. Сам. Помнится, вы того и хотели.

Чай пошёл не в то горло. Я откашлялся, извинился и посмотрел на него, но лицо у Дронова было такое же, как всё это время. Днем я не имел в виду, что прошу именно его помощи в этом вопросе. Тогда я просил какого-нибудь оппонента.

— Владимир Константинович, — сказал я. — Вы понимаете, что это…

— Я понимаю, что комиссия из трёх человек будет топить вас два часа, и что двое из троих учились по моим методичкам, а третий у меня оперировал, — Он откинулся в кресле. — Я знаю, где они будут бить и какими словами. Гонять вас по этому имеет смысл только мне. Считайте из всего вашего списка этот пункт моим развлечением. В моём возрасте их остаётся немного.

Я сидел и переваривал.

С одной стороны, это было ровно то, о чём я просил утром, даже лучше того, о чём я просил. Экзаменатор такого уровня, вещь, которую в моей прошлой жизни покупали за деньги, которых ни у кого нет.

С другой стороны, я представил себе эти два часа и понял, что легко не будет.

— Спасибо, — сказал я.

— Рано, — ответил он

Он выдвинул ящик стола и положил передо мной конверт.

Конверт был плотный, заклеенный и без надписей. Я взял его в руку и по одной толщине понял порядок суммы, и посчитал в уме, что она закрывает. Короб Алишера. Пошлины по перерегистрации. Курс препаратов для Киселя, который Денисов выторговал у поставщика. Корма на месяц вперёд, включая строку под шестьдесят килограммов Дизеля, от которой у Любови Степановны сбивался калькулятор. И ещё оставалось.

Первый месяц с августа, когда касса выходила не в ноль.

— Это за работу, — сказал Дронов. — Не за молчание. За молчание вам платить не нужно, вы и так умеете это делать.

Я убрал конверт во внутренний карман.

Брать было не стыдно. Я отработал его за несколько часов у стола.

— Теперь мой вопрос, — сказал я. — Утром я позвонил в приёмную и назвался. Ваш секретарь ответила мне готовой инструкцией, если позвонит Покровский, соединять сразу, в любое время, включая операционные дни. Такие инструкции не выдумывают на ходу.

— Не выдумывают, — ответил он.

— Значит, вы её отдали заранее, — сказал я. — И ждали моего звонка.

— Ждал, — ответил он.

Дронов посмотрел в окно.

— Больше того, Покровский. Я примерно знал, когда вы позвоните. Не в тот день, когда откроете второе крыло, а в тот, когда упрётесь в стену, которую нельзя обойти в одиночку. У всех она стоит на одном и том же месте.

— Почему? — спросил я.

— Что «почему» — переспросил он.

— Почему вы вообще следите за пет-пунктом на окраине, — сказал я. — У вас сорок человек в отделении и шесть операционных. Год назад я был для вас никем, а вы держали инструкцию у секретаря.

— Я слежу за интересными людьми, — сказал Дронов. — За всё время набралось, дай бог, шестеро. Вы интересный. Пока это весь ответ, который у вас есть.

— Пока? — спросил я.

— Пока, — сказал он и поставил пустую чашку на блюдце.

Разговор кончился.

Я поднялся.

— Завтра в десять, — сказал Дронов. — Не опаздывайте. Она не любит чужих по утрам.

Я остановился в дверях.

За весь вечер он ни разу не назвал её активом, объектом или пациентом. Он сказал «она», и сказал так, как говорят о том, о ком вели ленту наблюдений своей рукой, потому что больше никто в этом здании не имел права о ней знать.

— В десять, — подтвердил я.

* * *

Бытовка стояла у дальнего края промзоны, между складом и забором.

Внутри был стол, чайник, календарь позапрошлого года и обогреватель на одной спирали.

Саню посадили на стул у стены, двое встали у двери. Напротив сел главный.

Лет сорока, обычная куртка, лицо такое, которое через полчаса не вспомнишь. Он положил на стол тетрадь в клетку, открыл на нужной странице и разгладил ладонью.

— Чай будешь? — спросил он.

— Не, — ответил Саня.

— Ну как хочешь, — он налил себе. — Смотри сюда. Считаем.

Дальше пошла бухгалтерия.

Он говорил спокойно, водя пальцем по столбикам. Банк собран, их сторона внесла долю полностью, вторая внесла часть, разница подчёркнута дважды. Бой состоялся, победитель определён, банк по всем понятиям уходит целиком победителю.

— Разницу должен кто-то занести, — сказал главный. — Те, кто ставил, убежали. Остался ты.

— Я не ставил, — сказал Саня.

— Ты был с ними. Тебя привели как их человека, назвали доктором, и они показали на тебя, — он отпил чаю. — Так что по раскладу разница на тебе. Я тебя не пугаю, я объясняю, откуда взялась цифра.

Он назвал сумму.

Саня мысленно присвистнул.

— Не моё, — сказал Саня.

— Обоснуй, — сказал старший.

Саня начал говорить правду.

Он говорил её без «короче» и даже без жестов. Что этих людей он не видел год, встретил случайно на торговых рядах. Доктором его назначили без него, потому что работает он санитаром, но он только моет полы и держит зверя на осмотре. Собаку он посмотрел и сказал прямо, она больная, выпускать нельзя. Бой он пытался остановить при всех, у ямы, и это слышали человек двадцать, включая половину сидящих в бытовке.

— Слышали? — спросил главный, не поворачивая головы.

— Орал, — подтвердил кто-то от двери. — Про температуру чего-то.

— Дальше, — сказал главный.

— Дальше ничего, — Саня пожал плечами. — Они убежали, я остался. Вот и всё.

Он не сказал ни одного слова о том, что его надо отпустить, что он не при делах. Он просто рассказал, как было, потому что врать этим людям не имело смысла. Торговаться за свою шкуру он всё равно не умел.

Главный смотрел на него какое-то время.

— Верю, — сказал он. — Только это ничего не меняет. За банк кто-то отвечает. Не ты, значит, они, а они бегают. Бегунов мы найдём, но это время, а долг висит сегодня. Так что-либо ты, либо мы идём к твоим бывшим корешам домой, а там мамы, бабушки, всё это.

Саня подумал.

— Я возьму, — сказал он.

Главный поднял брови.

— В рассрочку, — сказал Саня. — По частям. У меня зарплата, я подработки беру, и таксую иногда. Отдам. Только сразу всё не смогу, у меня столько нет.

— Разумно, — сказал главный.

Он придвинул тетрадь и начал писать график.

— И вот ещё чего, — сказал Саня.

— Ну, — сказал главный.

— Собака. Кувалда, — сказал Саня. — Она чья теперь?

Главный посмотрел на него.

— Ничья, — сказал он. — Хозяева убежали. По раскладу она наша, вместе с банком. Только на кой-она нам сдалась? Дохлятина, у неё лапа не гнётся, она сегодня еле вышла. Утром бы утилизировали.

— Я её заберу, — сразу сказал Саня

— Зачем? — спросил главный.

— Лечить буду, — сказал Саня.

В бытовке стало тихо. Один из тех, кто стоял у двери, издал короткий звук.

— Она в яму больше не выйдет, — сказал Саня. — Никогда. У неё с ногой всё, это навсегда. Так что вам от неё ноль. А мне она… ну, надо.

Главный отложил ручку.

Он смотрел на Саню довольно долго, по лицу у него ничего не читалось.

— Пиши, — сказал он наконец и снова взял ручку. — Долг такой-то, рассрочка такая-то, первый платёж через две недели. И собака. Собаку отдаю в счёт, за ноль, потому что за неё всё равно никто не даст.

Он записал всё в тетрадь, развернул её и показал Сане.

— Читай, — сказал он. — Сходится?

— Сходится, — ответил Саня.

— Расписываться не надо, — сказал он и закрыл тетрадь.

— Платишь по графику, живёшь спокойно, — сказал главный. — Просрочишь, приду, вежливо один раз напомню. И это, доктор. Я знаю, где ты работаешь.

Саня не понял, чего в этой фразе было больше, угрозы или чего-то другого, и спрашивать не стал.

Кувалду ему вывели через двадцать минут.

Он шёл сам, хромая, с рваными ранами на плече, морде, и на середине пути остановился набрать воздуха. Сане сунули цепь в руки.

У автобусного разворота он сообразил, что они ходили до одиннадцати, а сейчас почти двенадцать. Телефон сел ещё в бытовке. Во внутреннем кармане лежал невручённый свёрток.

— Ну чё, Кувалда, — сказал Саня. — Пешком.

Пёс поднял голову и посмотрел на него.

Они пошли по обочине в сторону города, шли они медленно, потому что быстрее хромой зверь идти не мог. Саня всю дорогу сокращал шаг.