Я стоял и смотрел в бокс.

Хозяева этого зверя мрази. Гильдия, которая ставит тонну живого веса против такой же тонны и считает разницу в процентах. Синдикат, который держит под землёй крыло, чтобы чинить свой инвентарь без записи. Дронов, который сорок лет работает внутри всего этого и сегодня зовёт меня стать частью схемы.

Всё это правда.

И семилетняя самка с номером на ошейнике не выбирала ни лигу, ни гильдию, ни осколок в грудной клетке. Она лежит в боксе, ей осталось от четырёх до девяти дней, и вопрос, который мне на самом деле задали, звучит проще всего, что я тут напридумывал.

Врач лечит пациента. Всё остальное — обстоятельства.

— Справлюсь, — ответил я.

Дронов кивнул, будто отметил галочкой пункт в списке.

— Тогда режем сегодня, — заявил он. — Осколок ждать не будет, за последние сутки он прошёл вдвое больше, чем за прошлые дни. Начало в семь вечера, до этого подготовка и разбор схемы. Пойдёмте, покажу вам вашего навигатора.

Навигатор ждал нас в подготовительной, через две двери по коридору.

Комната была маленькая, с одним столом, доской на стене и мойкой. За столом сидел человек в халате, который был велик ему размера на три, и при нашем появлении вскочил так резко, что уронил стул.

Лет двадцати пяти. Тощий, сутулый, с длинными пальцами и с очками, съехавшими на кончик носа. Волосы стояли дыбом на затылке, а на рукаве халата темнело пятно от кофе.

— Гадицкий Вениамин Сергеевич, — представил Дронов. — Младший научный сотрудник. Тема диссертации — топология эфирных каналов многоголовых химер.

— З-здравствуйте, — сказал Веня и уронил ручку.

Он поднял ручку, положил на стол, поправил очки и покраснел до ушей.

— Во всей стране, — продолжил Дронов, — людей, которые понимают, как ветвится сеть у гидры, ровно двое. Второй защищался по материалам вот его работы, и это, между прочим, аспирант из Новосибирска, у которого Вениамин Сергеевич официально числится научным консультантом. В двадцать пять лет.

— В д-двадцать шесть, — поправил Веня.

— В двадцать шесть, — согласился Дронов. — Покажите ему сеть.

Веня посмотрел на меня, перевёл взгляд на доску и обратно, и я приготовился к получасовой лекции с запинками через слово.

Он взял маркер.

Через сорок секунд на доске стояли контуры зверя. Ещё через минуту — три ствола сети, от общего Ядра вверх, с узлами и с нумерацией узлов. Дальше пошли ответвления, и я перестал следить за руками и стал наблюдать за схемой, потому что она была абсолютно правильная.

Он рисовал по памяти. Ни одной бумажки перед ним не лежало.

— Вот основной ствол, — говорил Веня, и заикание из его речи исчезло примерно на третьем узле. — Здесь первая развилка, узлы четыре-а и четыре-бэ. Дальше сеть уходит в шейные стволы, левый, средний, правый. Правый всегда толще, потому что агрессия жрёт больше всего, у нас по выборке в среднем на восемнадцать процентов. Вот здесь узловая группа под черепом, у каждой головы своя, три штуки.

— Сколько особей в вашей выборке?

— Т-тридцать одна, — сказал Веня и снова покраснел. — По стране всего сорок с чем-то. Я знаю всех, к кому пустили.

— Продолжайте.

— И вот тут главное, — он ткнул маркером в точку между первой развилкой и шейными стволами. — Здесь у восьми процентов особей есть петля. Именно петля: канал уходит вбок, делает оборот и возвращается в тот же узел. В учебниках её нет, в атласе тоже нет, потому что атлас собирали по восьми вскрытиям в шестидесятых. Про неё все забывают.

— У этой она есть?

Веня открыл на планшете снимок и развернул ко мне.

— Есть, — сказал он. — Вот, видите утолщение? Это она. Я её нашёл на второй день.

Я смотрел на доску и на снимок и понимал, что мне сейчас очень повезло. Это был не ассистент, который подаёт инструмент и держит крючки. Передо мной стоял человек, у которого в голове лежала карта местности, куда я собирался лезть вслепую, и лежала она подробнее, чем у кого бы то ни было в стране.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Вы сегодня работаете со мной. Ваша задача одна: говорить, где осколок и куда он пойдёт. На инструмент не смотрите, на меня не смотрите, смотрите только в свою схему и в поток. Если я спрошу, а вы не будете уверены, так и говорите: не уверен. Догадки мне не нужны, мне нужна ваша уверенность или её отсутствие.

Веня выпрямился.

— Понял, — отчеканил он.

Дронов ушёл распорядиться насчёт бригады, а мы остались вдвоём и ещё сорок минут разбирали схему: где узлы, где переходы, сколько в среднем осколок стоит на месте, где сеть сужается настолько, что ему придётся выйти в промежуточную ткань.

К половине седьмого я знал план.

Гнаться за осколком по лабиринту нельзя. Он идёт по каналу, скорость у него внутри потока выше, чем у любого инструмента снаружи, и в погоне я буду резать по живому вслепую, пока не убью зверя сам. Такое пробовали, и в моей прошлой жизни это заканчивалось одинаково.

Значит, не гнаться. Значит, ждать.

Осколок обязан выходить наружу в точках перехода между узлами, и там он на долю секунды перестаёт быть невидимым. Нужно выбрать точку, в которую он придёт, вскрыть подход к ней заранее, встать над ней и ждать, держа инструмент наготове.

Засада, а не погоня. Вот так.

— Мойка там, — сказал Веня, показывая на дверь. — Халаты в шкафу. Перчатки я вам достану, у вас какой размер?

Он достал перчатки, надел свои и с третьей попытки натянул правую, потому что руки у него дрожали.

Потом поднял на меня круглые глаза за очками.

— Это вы — тот самый Покровский? — спросил он. — С цербером?

Я кивнул и пошёл мыть руки.

Операционная закрытого крыла оказалась лучшей, в которой я когда-либо работал.

Стол был гидравлический, грузоподъёмностью в две тонны, с раздельными секциями под шеи. Над ним висели четыре бестеневые лампы вместо одной. По периметру шли шесть мониторов, три анестезиологических комплекса и стойка эфирного контроля, которая в моём каталоге стоила как квартира.

Гидру подняли талями и уложили в семь минут.

Три головы разложили по секциям и зафиксировали каждую отдельно, и от этого зверь на столе выглядел как три разных пациента, сросшихся в одном теле. У каждой головы был свой набор датчиков и свой монитор. У каждой шеи — своя линия наркоза, потому что дозировать пришлось раздельно, а расчёт мы с анестезиологом делали дважды и вслух.

Бригада состояла из двоих.

Оба в масках, оба лет по сорок, молчали. Ни один за весь вечер не задал ни одного вопроса, включая тот момент, когда двадцатиоднолетний парень в чужом халате встал к столу первым номером. Здесь так работали всегда, и людей сюда подбирали по этому признаку.

Дронов остался за стеклом.

Он стоял в наблюдательной, не садясь, положив руки на поручень, и не отходил от него следующие три часа.

— Наркоз стабилен, — доложил анестезиолог. — Левая в глубоком сне, средняя и правая на поддержке.

— Работаем.

Доступ я делал сорок минут.

Между костяными пластинами, по межмышечному промежутку, вниз и вбок, к первой развилке сети. Ткани у бойцовой гидры плотнее, чем у любого зверя, с которым я имел дело, и каждый слой приходилось проходить дольше расчётного. Кровило мало, что было единственной хорошей новостью за вечер.

Веня стоял справа, у стойки эфирного контроля, и молчал ровно до той минуты, когда я вышел к сети.

А потом заикающийся младший научный сотрудник исчез.

— Узел четыре-а в поле, — сказал Веня.

Голос был чужой. Ровный, быстрый, без единой запинки, и в нём не осталось ни одной интонации того человека, который ронял ручку при виде начальства.

— Осколок ниже, в стволе, идёт вверх. Сейчас в тени потока, аппаратура не видит. По времени стояния в предыдущем узле переход будет через минуту с небольшим.

— Куда пойдёт? — спросил я.

— С вероятностью около семидесяти процентов — в четыре-а. Дальше развилка на средний и правый ствол.

— Тридцать процентов на что?

— На четыре-бэ, — сказал Веня. — Тогда он уходит в левый и у нас появляется час, потому что левый длиннее.

Я встал над четыре-а.

Дальше пошла работа, которую я не умею объяснять словами и которой в учебниках нет ни строчки, потому что учебники пишут про операции, а это была засада.

Инструмент я держал в двух миллиметрах над зоной перехода. Локоть на упоре, кисть свободна, глаза на поле. Не двигаться. Не подправлять. Не проверять соседние участки. Всё, что нужно, скажет человек у стойки, а моя работа начнётся и кончится в интервале примерно в четверть секунды.

— Тридцать секунд, — сказал Веня.

Тишина. Мониторы. Дыхание анестезиолога.

— Пятнадцать.

Я перестал слышать всё, кроме его голоса.

— Пять. Три. Идёт.

Осколок вышел.

Он выскочил из потока злой белой искрой, размером с рисовое зерно, и это было единственное, что я успел зафиксировать, потому что в следующую долю секунды он двинулся… и двинулся он не туда.

Инструмент прошёл в миллиметре.

— Ушёл вниз! — Веня почти кричал, но кричал по делу, без паники. — Ушёл в обход четыре-а, идёт глубже, к развилке трёх стволов!

— Скорость?

— Выше расчётной. Вдвое.

Я вывел инструмент и выпрямился, чтобы разгрузить спину, потому что следующие десять минут я всё равно ничего не мог сделать.

Первая засада провалилась. Осколок ушёл глубже, в зону, где сеть расходится на три ствола, и там начинался тот самый лабиринт, в который нельзя лезть за ним следом.

За стеклом Дронов не шевелился.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Куда он придёт дальше? Мне не нужны варианты. Мне нужно место, где он обязан выйти.

Веня стоял над схемой и водил по ней пальцем, и я видел, как он белеет прямо на глазах, начиная с губ.

— Есть такое место, — сказал он. — Одно. Следующий переход у него будет в петле.

— В той самой.

— В той самой, — сказал Веня. — Про которую все забывают.

* * *

Клинику закрывали в восемь, и в восемь Сани не было. Ксюша заперла входную дверь, перевернула табличку, прошла по крылу с обходом вместо Феликса, у которого шли сутки покоя, и вернулась к стойке. Телефон лежал экраном вверх.

За день она набирала его четыре раза.

Первые два звонка шли и обрывались на автоответчике. Третий и четвёртый выдали то же самое, что и сейчас, когда она нажала в пятый: аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

По личному делу отпрашиваются на час. На два. Максимум на полдня, и то предупреждают.

Ксюша постояла у стойки, глядя на тёмное окно, и пошла в ординаторскую.

Денисов сидел над реестрами и при её появлении не поднял головы.

— Кирилл Андреевич, — обратилась она.

— Да?

— Где Саня?

Он перевернул страницу.

— Он по моему поручению ушёл, — сказал Денисов. — Я его отправил. Скоро будет.

Ксюша молчала пять секунд.

— По какому поручению?

— По хозяйственному, — Денисов перевернул ещё страницу, хотя было видно, что он на ней ничего не прочитал. — Забрать… уточнить по поставке. Расходники.

— Расходники приходят в четверг курьером.

— Не эти.

— А какие?

Денисов посмотрел в папку, поискал что-то в другой, и стало окончательно ясно, что врать этого человека жизнь не научила. Он умел молчать, умел говорить неудобную правду ровным голосом и умел стоять на своём перед инспекцией, а врать не умел совсем.

— Ксюша, — сказал он. — Он взрослый человек.

— Он не отвечает с двух часов дня.

— Телефон сел значит.

— Вот! — Ксюша шагнула вперёд и упёрлась ладонями в стол. — Вот именно! Телефон сел, да? Хорошо. А почему он сел?

— Потому что он его не зарядил.

— Потому что он за ним не следил, — сказала Ксюша. — Кирилл Андреевич, вы поймите. Он за телефоном следит всегда. Всегда. У него зарядка в куртке, вторая в клинике, третья у меня в ящике. Он в жизни не даёт ему сесть, потому что боится пропустить, когда что-то понадобится. А если он не следил за телефоном полдня, значит, ему было не до телефона. А если ему было не до телефона…

Она замолчала и договорила тише:

— Значит, случилось что-то.

Денисов снял очки.

— Он мне три смайлика в час шлёт, — сказала Ксюша. — Всегда. Просто так, ни о чём. Утром цветочек, к обеду чашку, вечером какую-нибудь ерунду с котом. Я даже не отвечаю на половину. А сегодня с двух часов ничего.

— Может, он…

— Четыре часа, Кирилл Андреевич. Четыре с половиной!

Денисов положил очки на реестр.

— Никакого поручения не было, — признался он. — Он отпросился по личному делу, на два часа. Я не спрашивал, по какому.

Ксюша выпрямилась.

Это было хуже, чем поручение. Оно означало бы, что Саня где-то ходит по адресам и разговаривает с поставщиками. Личное дело в исполнении Сани Шестакова означало ровно одно.

Она знала его биографию не в подробностях, но в общих чертах знала её вся клиника. Год назад этот человек носил чужие свёртки, не зная, что в них, и приносил в клинику проблемы, которые Михаил Алексеевич потом разгребал вручную, включая ту историю с яйцом в желудке пухлежуя и с бандитами.

— Я его сама найду, — сказала Ксюша.

— Как?

— Не знаю ещё.

Она вышла в холл и набрала снова.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Ксюша осталась стоять у окна, прижав телефон к груди обеими руками. За стеклом двор был пустой, фонарь у крыльца горел, и на асфальте лежало жёлтое пятно, в котором ничего не происходило.

По полу от стойки к ней потекла узкая тень.

Шипучка добралась до её ноги, поднялась по кроссовку и легла поперёк стопы, растёкшись, как это делают мимики, когда хотят занять максимум площади соприкосновения. Кислотные железы у неё были закрыты. Она просто лежала на ноге у хозяйки и не двигалась.

— Я знаю, — сказала Ксюша. — Я тоже.

* * *

Промзона за кольцевой веткой начинается сразу за автобусным разворотом.

Шли туда пешком, минут двадцать, и всю дорогу Саня слушал.

Дело оказалось простое и старое, как этот район. У ребят с их двором были собачьи бои. Не арена, не лига, даже не ставки в приложении, а подвал под гаражами, яма два на три, сетка по краю и человек с тетрадкой, куда записывают, кто сколько поставил. Восемь лет так, и всё тихо.

Полгода назад в район зашли чужие. Со своими бойцами, со своим человеком с тетрадкой и с предложением работать вместе, где «вместе» означало, что деньги считает чужой.

Договориться не вышло. Хотя по сути, договариваться нормально, судя по тому, как они это рассказывали, никто особо и не пробовал.

— Стрелка сегодня, — сказал здоровый. — Порешаем, чей район. Спокойно, без кипиша, там пацаны с понятиями.

— А я вам зачем? — Саня сделал вид, что не понимает.

— Так, а ты у нас теперь свой ветеринар! — обрадовался кривоногий. — Прикинь, как звучит. У них никого, а у нас личный доктор. Пусть посмотрят.

— Я не доктор.

— Да не парься, тебе говорить ничего не надо. Постоишь рядом, посмотришь умно, — Здоровый хлопнул его по спине. — И это, глянешь нашего заодно. Смурной он какой-то перед боем. Второй день не жрёт нормально.

Пса держали в кирпичной пристройке у бывшей котельной.

Его вывели на цепи, и Саня увидел, что это огромная лохматая псина неопределённой породы, килограммов под шестьдесят, с рваным ухом, с проплешинами на боках и со шрамами по всей морде, старыми и белыми.

Пёс вышел, встал и опустил голову.

Год назад Саня посмотрел бы и сказал: здоровый кабан, страшный. Год назад он вообще не знал, куда у собаки глядеть.

Сейчас он смотрел не туда, куда смотрели остальные.

Правая задняя не догружена. Пёс стоял, перенеся вес на три лапы, и правую ставил на землю только пальцами, коротко, и тут же снимал. Хромота не от свежей травмы, потому что такую видно по тому, как зверь дёргается. Так стоят, когда болит давно и постоянно.

Глаза мутные, с плёнкой в углах. Нос сухой и горячий на вид даже отсюда. Шерсть на боках стоит дыбом клочьями, а под шерстью, у рёбер, видно, как часто ходит грудная клетка. Саня посчитал, как учили: примерно сорок в минуту, при норме двадцать с небольшим.

Пёс дышал открытым ртом на холодном воздухе, и с языка у него капало.

— Его надо к врачу, — сказал Саня.

— Чё?

— К врачу, говорю. Прямо сегодня.

Здоровый оглянулся на пса, после на Саню.

— Да ты чё, Санёк. Он у нас железный, он в прошлом месяце…

— У него температура, — сказал Саня. — Высокая. Он лапу не ставит, значит, болит давно. Дышит вдвое чаще нормы, а тут не жарко. И он второй день не жрёт, вы сами сказали. Это не «смурной». Это больной.

Он говорил и сам себе удивлялся.

Слова шли не как у него обычно — с прибаутками, с «короче», с жестами. Слова шли ровно и по порядку, потому что он их слышал по десять раз в неделю: сначала что видим, дальше что это значит и что делать. Так говорит Михаил Алексеевич над столом. Так говорит Смолина, когда докладывает. Так теперь, оказывается, говорил и он.

— Если вы его сегодня выставите, — сказал Саня, — вы его добьёте. Он не выдержит.

Кореша переглянулись.

— Да не жужжи ты, — сказал кривоногий, и в голосе у него уже не было прежней радости. — До после стрелки дотянет. Нам сегодня бабки забрать, а там лечи хоть до Нового года.

— Он не дотянет.

— Дотянет.

Саня стоял и смотрел на пса.

Дальше можно было сделать одно из двух.

Можно было развернуться и уйти. Прямо сейчас, через пустырь, к автобусному развороту, и через сорок минут он был бы дома, а завтра утром пришёл бы в клинику и никому ничего не сказал. Кореша обиделись бы, разнесли бы по двору, что Санёк зазнался. Ему, если честно, уже было на это плевать примерно полностью.

А можно было остаться.

И вот это оказалось единственным, что он мог сделать, потому что уйти означало оставить больного зверя вот с этими вот людьми, на цепи, за сорок минут до ямы. Пёс никуда не денется. Его выведут, и он пойдёт, потому что его научили ходить, куда выводят.

Саня знал, кто в этой ситуации не уходит.

Миха не ушёл бы. Он встал бы посреди этого пустыря и начал бы разговаривать, и разговаривал бы ровно до тех пор, пока не увёл бы собаку. Ксюша не ушла бы тем более, она бы уже сидела рядом с этим псом на корточках и говорила ему всякую ерунду в ухо.

— Ладно, — сказал Саня. — Я с вами.

— От молодец, — обрадовался здоровый. — Пошли, время.

Пошли через пустырь, вдоль гаражей.

— Ну и как оно тебе в ветеринарке? — спросил кривоногий на ходу. — Реально нравится хвосты крутить?

Саня подумал секунду.

— Нравится, — сказал он.

Слово упало в темноту между гаражей и прозвучало там как иностранное. Кривоногий хмыкнул, здоровый покосился, но переспрашивать никто не стал.

Пса вели следом на цепи. Он хромал.

За последним гаражом дорожка выходила на площадку между двумя рядами боксов, освещённую единственным фонарём на столбе.

Они вышли, и Саня остановился.

С той стороны площадки из темноты выходили люди.

Их было много, десятка полтора, и они шли не спеша, растягиваясь по фронту, потому что спешить им было незачем.

Впереди двое держали на цепи, натянутой в струну, короткого широкого пса, у которого голова была почти в половину туловища. Пёс шёл молча, низко опустив морду, и от него по площадке шло глухое ровное рычание, которое Саня сначала почувствовал ногами и только потом услышал.

Рядом с ним кривоногий очень тихо сказал:

— Ох ты ж мать.

* * *

Подход к петле я делал час.

Она лежала глубоко, между первой развилкой и основанием шейных стволов, и заходить к ней пришлось с другой стороны, через второй доступ, который я вскрывал уже под контролем эфирографа. Ткани там шли рыхлее, зато рядом стояли три ствола сети, каждый из которых нельзя было задеть даже касательно.

Работа на десятых долях миллиметра.

К половине одиннадцатого подход был готов. Я стоял над петлёй, и в поле у меня лежал участок канала длиной сантиметра полтора, тот самый, которого нет ни в атласе, ни в учебнике.

— Осколок в предпоследнем узле, — сказал Веня. — Стоит четвёртую минуту. По динамике — выйдет в ближайшие две.

— Наркоз?

— Стабилен, — доложил анестезиолог. — Средняя голова просела на четыре пункта, держу.

— Держите.

Дронов за стеклом стоял в той же позе, в какой стоял три часа назад.

Бригада не двигалась. Один из молчаливых держал ретрактор, второй — отсос, и оба перестали дышать примерно одновременно.

— Минута, — сказал Веня.

Я поставил инструмент над петлёй и перестал двигаться.

Всё, что у меня было, — это полторы секунды, которые осколок проведёт в петле, проходя её по дуге. Полторы вместо четверти, потому что петля длиннее прямого перехода, и именно за это Веня её и выбрал.

— Тридцать секунд. Двадцать. Десять.

Тишина.

— Идёт.

Осколок вошёл в петлю.

Он вышел из потока белой искрой, и я увидел его весь, целиком, по всей длине дуги: рисовое зерно с рваным краем, вращающееся вокруг своей оси. Он пошёл по дуге, замедляясь на повороте, ровно как обещал человек у стойки.

Я взял его на выходе из дуги.

Захват сомкнулся, инструмент дёрнулся в руке от чужой инерции, и я почувствовал через сталь, как эта дрянь бьётся в зажиме, словно живая.

— Есть, — сказал я.

И в эту секунду осколок отдал заряд.

Он выпустил в сеть всё, что накопил в чужом Ядре за годы работы, и выпустил разом, одним разрядом, потому что удерживать заряд ему стало нечем.

Эфирограф захлебнулся.

Волна пошла от петли во все стороны, по всем трём стволам одновременно, и потоки в сети схлопнулись за ней, как захлопывается вода за брошенным камнем. Я увидел это на экране: три линии, идущие ровно, легли одновременно.

Первым закричал монитор средней головы.

Через полсекунды к нему присоединился правый. Ещё через секунду — левый, и операционная наполнилась пронзительным непрерывным писком с трёх сторон сразу, потому что тревог было три, по одной на каждую голову.

— Давление падает по всем трём! — крикнул анестезиолог.

— Оболочка Ядра шестьдесят один, пятьдесят четыре, сорок восемь! — Второй монитор, третий, четвёртый. — Идёт вниз!

За стеклом Дронов поднялся с места так резко, что стул отлетел.

Я держал инструмент с зажатым осколком и смотрел на поле, где эфирная сеть тонны живого веса рушилась на всём протяжении, от Ядра до трёх черепных групп.

Веня стоял над схемой белее собственного халата.

— Каскад, — сказал он. — Каскад в петле. Это… это те самые восемь процентов. Про которые забывают.

— Дозу адреналина, — сказал я. — Быстро.

— Сорок два, тридцать девять…

Один из молчаливых бригадных поднял голову от мониторов и произнёс то, что в этой профессии произносят раз в несколько лет и всегда одними и теми же словами.

— Мы его теряем.