Кабинет у Дронова оказался не таким, как я помнил.

В прошлой жизни я бывал здесь дважды, оба раза по вызову, и оба раза комната была забита. Стеллажи, папки, модели эфирных контуров под стеклом, фотографии с конференций, на стене висели дипломы в рамках, от пола до потолка, штук сорок.

Сейчас стены были голые. Стол, два кресла, шкаф с закрытыми дверцами, лампа. Окно во всю стену с видом на реку. Ни одного диплома, ни одной фотографии или награды.

Человеку, у которого весь профильный мир знает фамилию наизусть, доказывать нечего, и он убрал доказательства.

Дронов сидел за столом и вставать не стал.

Ему семьдесят с чем-то. Сухой, прямой, с короткой седой щетиной на голове и с руками хирурга, которые он держал на столе перед собой, сцепив пальцы. Халат был расстёгнут, под ним рубашка без галстука.

— Садитесь, — сказал он и кивнул на кресло.

Я сел.

— Слушаю, — добавил он.

Расшаркиваться я не стал, потому что человек, который не встаёт навстречу, не ждёт расшаркиваний. Я изложил дело так, как излагают анамнез: подряд, по фактам:

— Я подал документы на аттестацию экстерном, на высшую категорию. Комиссия в этом сезоне. К заявлению прикладываются две рекомендации от действующих специалистов высшей категории с указанием номера сертификата. Одна у меня есть, её даёт Смолина Екатерина Андреевна, у неё двенадцать лет эфирной хирургии в системе Синдиката. Вторую мне взять негде.

Дронов слушал, глядя чуть мимо меня, в окно.

— Кроме того, — сказал я, — мне нужен экзаменатор. Живой оппонент, который два часа будет валить меня по билетам так, как это сделает комиссия. В клинике таких нет, оба моих врача младше по статусу, и оба будут разговаривать со мной как с коллегой.

— Дальше.

— Дальше всё. Я понимаю, о чём прошу и насколько это наглость. Мы с вами виделись дважды, оба раза при обстоятельствах, за которые вам вряд ли хочется меня благодарить. У вас нет причин ставить свою подпись под моей фамилией, и я это осознаю.

Я замолчал.

Дронов тоже.

Он молчал долго и профессионально, не отводя взгляда. Просто смотрел в окно, а я сидел в кресле и слушал, как в кабинете тикают часы, которых я не видел.

Секунд через двадцать стало физически неуютно, и вот тут я понял, что это отработанный приём, которым он пользуется лет тридцать. Пауза выкачивает из собеседника уверенность быстрее любого возражения. Человек начинает добавлять, объяснять, оправдываться и в результате говорит то, чего говорить не собирался.

Я досчитал до тридцати и не сказал ничего.

Дронов повернул голову.

— Вы не стали заполнять паузу, — заметил он.

— Я всё сказал.

Что-то у него в лице сдвинулось. Короткое движение мышц у глаз, и я не успел его прочитать.

Он положил ладони на стол и поднялся.

— У меня встречное предложение, — сказал Дронов. — Точнее, у меня проблема. Идёмте, покажу. Разговоры потом.

— Владимир Константинович…

— Разговоры потом, Покровский.

Он вышел из кабинета, не оглядываясь, и мне осталось идти следом.

Шли мы недолго и не туда, куда я ожидал.

Он провёл меня по восьмому этажу до конца коридора, мимо ординаторских и постов, и остановился у лифта, которого в моё время здесь не было. Обычная дверь без индикатора этажей, с картоприёмником сбоку и с щелью для ключа под ним.

Дронов вставил ключ, приложил свою карточку и набрал на панели четыре цифры.

Кабина пошла вниз.

Ни одной кнопки внутри не было. Панель с этажами отсутствовала в принципе, вместо неё стояла гладкая пластина с логотипом, и по ощущению спуска я насчитал примерно девять этажей, из чего следовало, что мы ушли под землю.

— На плане эвакуации, который висит у лифтов, этого крыла нет, — сказал я.

— На нём много чего нет, — сказал Дронов.

Двери открылись в короткий тамбур с двумя постами.

Охрана здесь была настоящая. Не те парни в форме, что стоят в холле и открывают дверь посетителям, а четверо в тактическом, с эфирными сканерами на поясе, и стойка с мониторами, на которых я успел разглядеть картинку с шести камер сразу. Один поднялся навстречу.

Он посмотрел на Дронова. Профессор кивнул.

Охранник сел обратно и больше на нас не смотрел. Ни документов, ни вопросов, ни записи в журнале, и вот это сказало мне о положении профессора в этом здании больше, чем всё, что я слышал о нём за четырнадцать лет.

За тамбуром начался коридор без единой таблички. Стены здесь были другие: без шумопоглощающих панелей, зато с усиленными косяками и с дверями, у которых петли стояли снаружи. Освещение шло потолочное, без рассеивателей. Двери я насчитал четыре, все закрытые, и от третьей тянуло холодом.

Пятая дверь оказалась вовсе не дверью.

Ворота. Стальные, шириной метра три, с гидравлическим приводом и с окошком из бронестекла на уровне лица.

— Вот, — сказал Дронов и приложил карточку.

Помещение за воротами было размером с ангар.

Метров двадцать в длину, метров пятнадцать в ширину, потолок под шесть. Пол с уклоном к сливным решёткам, стены до половины обшиты чем-то мягким и тёмным, под потолком — балки с талями, вдоль левой стены — стойка с аппаратурой, у которой хватило бы мощности обслуживать всё моё крыло.

Мы стояли в узком коридоре за бронестеклом, отделённом от бокса решёткой в палец толщиной.

Внутри лежала гидра.

Первое, что я сделал, — прикинул массу, потому что от этого в моей работе зависит всё, от дозировок до способа поворачивать зверя на столе. Тонна. Может, тонна с четвертью.

Тело у неё было слитное, приземистое, длиной с легковую машину, обтянутое серо-зелёной кожей с редкими костяными пластинами вдоль хребта. Мышцы шли сплошным литым слоем, как у зверей, которых кормят по расписанию и гоняют по программе. Лапы короткие, толстые, с втяжными когтями.

Из плечевого пояса поднимались три шеи.

Каждая длиной метра под два, толщиной с человеческое бедро у основания. Каждая заканчивалась головой размером с крупного пса, вытянутой, с низким лбом и с челюстью, в которой зубы стояли в два ряда.

Левая голова спала, уложив морду на лапу.

Средняя следила за мной. Она поймала меня взглядом в ту секунду, когда открылись ворота, и с тех пор не отпускала, поворачиваясь по мере того, как я двигался вдоль стекла. Зрачок был вертикальный, жёлтый, и в нём стояло спокойное, оценивающее внимание. Так на меня смотрели бойцовые звери на Арене, когда я входил к ним в бокс перед взвешиванием.

Правая голова смотрела на Дронова и беззвучно скалилась. Губа у неё была задрана, зубы обнажены, ни звука при этом не издавалось. Голова держала оскал ровно, как держат позу, которую отрабатывали годами.

— Вас она не любит, — сказал я.

— Меня она видела шесть раз, и все с иглой, — ответил Дронов. — Правая отвечает за агрессию. Левая — за сон и восстановление, она спит две трети суток. Средняя рабочая, соображает за всех. У них общее Ядро и общая эфирная сеть, а поведенческие функции разведены по головам.

— Такое разведение бывает врождённым?

— У этой нет.

Он сказал это спокойно, и я не стал переспрашивать, потому что ответ был понятен и без уточнений.

— Вводная, — начал Дронов. — Боец. Золотая лига, закрытые бои, владелец — гильдия, название которой вам знать незачем, и, поверьте, вы спокойнее спите, не зная. Шесть лет на песке, двадцать восемь боёв. Восемь дней назад бой закончился плохо.

— Насколько плохо?

— Противника списали на месте. У него было вживлённое Ядро-накопитель, из тех, что ставят под допуск и с гарантией. При разрушении накопитель пошёл осколками. Три извлекли на арене, четвёртый вошёл этой в грудную клетку между пластинами и остался внутри.

Я смотрел на зверя и уже понимал, к чему идёт, но дал ему договорить.

— Осколок мигрирует, — продолжал Дронов. — По эфирным каналам, снизу вверх, в сторону Ядра. За восемь дней прошёл около сорока сантиметров. Идёт неравномерно: стоит в узлах и перескакивает. Когда дойдёт до Ядра, будет пробой оболочки, и с этой массой она не проживёт и минуты.

— Сколько осталось?

— По нашим расчётам от четырёх до девяти дней. Разброс большой, потому что скорость растёт.

— Сканеры?

— В этом и дело. — Он повернулся ко мне. — Осколок несёт остаточный заряд накопителя и внутри канала экранируется потоком. Аппаратура его не видит. Он проявляется только в момент перехода между узлами, когда выходит из потока и идёт через промежуточную ткань. Это доли секунды, Покровский. По нашим наблюдениям, меньше половины.

— Сеть?

— Сеть у неё ветвится на три шеи, — сказал Дронов. — И это самое приятное во всей истории.

Я стоял и складывал задачу.

Осколок, которого не видно. Лабиринт каналов, разветвлённый на три ствола вместо одного. Проблеск в доли секунды, по которому надо понять, где он, и успеть сделать вывод, куда он пойдёт дальше. Живая тонна под наркозом, которую нельзя держать в глубоком сне долго, потому что тонна на столе — это отдельная работа для анестезиолога, и время у него тоже конечно.

— Что говорит учебник? — спросил я.

— Учебник говорит: неоперабельно. — Дронов произнёс это без выражения. — Раздел по мигрирующим эфирным инородным телам, страница четыреста с чем-то, я эту страницу писал сам. Рекомендация: гуманное усыпление до наступления пробоя.

— Списание актива.

— В отчёте гильдии это будет называться именно так, — сказал он. — Списание. С компенсацией по страховке, между прочим, приличной. Владельцу выгоднее списать, чем лечить, и он бы так и сделал, если бы я не сказал ему, что попробую.

Я посмотрел на него.

— Зачем вы ему это сказали?

Дронов не ответил.

— Дальше, — сказал я. — Что от меня нужно?

— Вы делаете операцию. Я ставлю подпись.

Он сказал это без подготовки, и стало ясно, что вся эта прогулка через закрытый лифт и посты вела именно к этой фразе.

— Официально, — продолжил Дронов, — этого зверя в госпитале нет. Он не поступал, он не числится, его не увидит ни один наш отчёт. Нелегальный боец золотой лиги в белой документации ЦФГ не появляется, это исключено. Работаем в этом крыле, бригада из тех, кто здесь работает всегда, документов на вас никаких. За операцию я плачу отдельно, деньгами, и заплачу хорошо. Рекомендация — сверх того.

Я стоял у бронестекла и молчал.

Внутри у меня в это время шла работа, которую нельзя было показывать наружу.

Первое. Вылечить бойца, значит вернуть его в бои. Через месяц эта тонна снова выйдет на песок, и всё, что я сделаю здесь, будет сделано ради того, чтобы её опять поставили против такой же тонны, пока одну из них не спишут на месте.

Второе. Взяться, значит сработать на Синдикат. На ту самую систему, которая четырнадцать лет платила мне зарплату за молчание и которую я ненавижу ровно с того дня, как понял, из чего она устроена.

Третье. Отказаться значит выйти отсюда без подписи и без экзаменатора. Аттестация летит. Без высшей категории клиника остаётся с потолком, а это значит: Дизеля я больше не приму, Киселя вылечу тайком, Волкодава оперировать было нельзя, и следующего такого придётся отправлять умирать в очередь. Клиника, которую я строил год, упирается в потолок и остаётся под ним навсегда.

Все три пункта были верные и складывались в ад, из которого не было выхода без потерь.

Я стоял и смотрел на зверя.

Средняя голова следила за мной, не мигая. Спящая левая дышала ровно, и по этому дыханию я машинально считал частоту — четырнадцать в минуту, для такой массы низковато, но в пределах. Правая продолжала скалиться в сторону Дронова.

А потом я разглядел ошейник.

Он был широкий, кожаный, с металлическими накладками, и на левой накладке, у самого края, была выжжена строчка. Я подошёл ближе к стеклу, чтобы прочитать.

Буквенный индекс лиги. Дальше номер из шести цифр. Дальше год постановки на учёт.

Клички не было.

Я оперировал зверей, которых звали Мурка, Барон, Пуховик, Батон, Пчёлка и Матрёна. Каждому из них кто-то однажды придумал имя, и почти всегда это имя было дурацким. Даже у волкодава, которого хозяин купил как оружие и кормил стимуляторами из интернета, была кличка.

У этой тонны, шесть лет отработавшей на песке, двадцать восемь боёв, ошейник с номером и всё.

Никто ни разу не позвал её по имени.

Я сделал шаг к стеклу, ближе к решётке.

Средняя голова повернулась и посмотрела мне прямо в глаза, спокойно и внимательно, безо всякой злобы. Она была умнее, чем предполагала её работа, и она это знала.

— Владимир Константинович, — сказал я, не оборачиваясь. — Мне нужны пол, возраст, вес, точные показатели по последнему замеру. И всю ленту наблюдений за восемь дней.

Ленту он мне дал через две минуты, на планшете, и следующие минут двадцать я читал.

Самка. Возраст семь лет, из них шесть на песке. Вес тысяча сто сорок. Восемь дней наблюдений, замеры каждые шесть часов: положение осколка на схеме, целостность оболочки Ядра, температура, потоки по трём стволам. Пометки рукой, короткие и точные, и все восемь дней — одним и тем же почерком.

Никто, кроме него, эту ленту не вёл.

— Вы её сами наблюдаете, — понял я.

— У меня в отделении сорок человек, — ответил Дронов. — Ни один из них не знает, что здесь кто-то лежит. Хотите ещё раз спросить, зачем я сказал владельцу, что попробую?

— Нет.

Он отошёл от стекла и заговорил, глядя в бокс.

— Я видел вас в деле дважды, Покровский. В первый раз вы вскрыли барсука на моём столе, моим инструментом, в моей реанимации, при моём прямом запрете. Диагноз поставили за сорок секунд по одному расширенному зрачку и характеру дыхания, и ваш диагноз был верный, а мой — нет.

— Владимир Константинович…

— Не перебивайте. Во второй раз вы при сотнях людей объяснили залу, что у выставленного помёта разогнаны каналы, и объяснили так, что спорить было не с чем. Под тем заключением стояла моя подпись. Я её снял, потому что вы были правы, и потому что я не собираюсь в семьдесят лет защищать ошибку ради лица.

Он повернулся ко мне.

— Я навёл справки. Вам двадцать один год. Образование — областное училище, диплом самый рядовой. Практика — в убыточном пет-пункте на окраине. По всем документам вы никто.

— По документам, да.

— По документам, — повторил он. — А работаете вы как человек с сорокалетним стажем, который делал это не в областном училище. Я не понимаю, откуда это у вас, и объяснений не спрашиваю. Мне неважно.

Он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я уверен, что вы справитесь. Мне самому это странно, и я это говорю вслух ровно один раз. Вы справитесь?