Ответить сразу я не смог.

Спросила она коротко, а на такие вопросы отвечать всегда тяжелее. Я стоял над картой, смотрел на пять линий, на нашу метку между ними и понимал, что честного ответа у меня нет.

— Не знаю, — честно сказал я.

— Совсем? — спросила Ксюша.

— Совсем, — кивнул я. — Знаю только то, что видно на бумаге. Из всех домов в этом списке двоих выгнало одно место. Троих вело сюда же. Наша дверь стоит посередине, и это уже не мнение, это подтверждает чертёж.

Саня переступил с ноги на ногу.

— И что теперь? — спросил он.

— А теперь самое неприятное, — сказал я. — Сегодня мы с этим ничего не сделаем.

Денисов поднял голову от блокнота.

— Как ничего?

— Так, — сказал я. — У нас нет адреса, механизма и ни одного прибора, который хоть раз что-нибудь показал, эфирограф все три эпизода чист. Всё, что у нас есть, это пять линий и время. Проверять такое можно единственным способом, дождаться ночи и посмотреть, поднимется кто-нибудь или нет.

— Я бы предложил иначе, — сказал Денисов.

Он перевернул страницу.

— Я предлагаю систему перекрёстных проверок, — продолжил он. — Первое. В каждом помещении контрольные метки, полоса муки на пороге, утром смотрим, кто её пересекал. Второе. Роман с Гражданки и Тамара Ивановна ведут журналы наблюдений по нашей форме и ежедневно передают данные. Третье. Реестр всех клиник района и запрос сводок по типовой форме. Четвёртое…

— Кирилл, — оборвал я.

Он остановился.

— Сколько у нас входных данных? — спросил я.

— Пять точек и три эпизода, — ответил он.

— Сколько раз сигнал повторялся при нас? — спросил я.

Денисов помолчал.

— Дважды, — сказал он. — Плюс вчерашняя пустая ночь.

— Вот, — сказал я. — Ты строишь сеть наблюдений на пять точек и три события. Она даст гору бумаги, в которой утонет всё, что действительно случится. Мука на пороге покажет, что ночью прошёл Пухлежуй, потому что он ходит везде.

— Значит, ничего не делаем, — без радости сказал Денисов.

— Значит, делаем одно, — сказал я. — Дежурим. Один человек, живые глаза, отметка каждые полчаса. Когда событий станет хотя бы шесть, тогда система заработает, и я первым попрошу тебя её собрать.

Смолина отклеилась от стола.

— Он прав, — согласилась она. — В Синдикате половина исследований проводилась именно так. Строили методику под три случая и потом два года чистили её от собственного шума.

Денисов посмотрел на свои записи, вздохнул и закрыл блокнот.

— Хорошо, — сказал он. — Но реестр клиник я всё-таки сделаю. В свободное время.

— Делай, — сказал я.

График у нас уже был.

Составили его утром, Денисов подписал у меня приказ, первая строчка в нём стояла с половины девятого, потому что Саня вписался в неё, не дав мне договорить.

— Значит, так, — сказал я. — Расходимся. Всем спать.

— А если… — начала Ксюша.

— Если начнётся, Саня разбудит меня звонком, и я приеду за двадцать минут, — сказал я. — Ксюша, тебя это касается отдельно. Ты сегодня полдня ездила по чужим квартирам и таскала на себе чужое горе, а это работа тяжелее, чем кажется. Домой и спать.

Ксюша хотела возразить, посмотрела на меня и не стала.

Дальше произошло то, чего я не планировал.

Любовь Степановна принесла из подсобки термос. Следом появились бутерброды, завёрнутые в бумагу, и пакет с сушками.

Денисов положил на стойку журнал.

Он был новый, в твёрдой обложке, с расчерченными от руки графами, время, отметка, наблюдение, подпись. Рядом легла ручка.

— Форму заполнения я расписал на первой странице, — сказал Денисов. — Образец во второй строке. Не отступайте от него, пожалуйста.

Саня взял журнал двумя руками.

— Понял, — сказал он. — Каждые полчаса.

— И не геройствуй, — строго велел я. — Если что-то покажется, сначала звонишь и только после этого смотришь.

— Понял, — повторил Саня.

С антресоли раздалось хлопанье крыльев.

— Комендант принимает дежурство совместно, — объявил Феликс. — Для усиления.

— Тогда принимай, — сказал я.

Феликс спустился на спинку стула, стоявшего посреди прохода, и развернулся к двери.

Денисов задержался, чтобы ещё раз показать Сане, где ставить подпись. Ксюша вернулась от двери за шарфом и на обратном пути постояла немного возле Сани. Люба ушла последней, дважды напомнив, что бутерброды с сыром лежат сверху, а с колбасой снизу.

Свет в клинике я гасил сам.

Осталась одна лампа над стойкой. Под ней сидел Саня, положив перед собой журнал и ручку. На спинке стула сидела сова и смотрела на дверь.

* * *

Смена собиралась медленно.

Первым пришёл Денисов, было видно, что он не выспался. Следом Смолина, у которой это читалось только по тому, что она молчала дольше положенного. Ксюша появилась в девять, зевая в шарф.

Я спал дома шесть часов подряд, впервые за неделю, и организм на это отреагировал тем, что решил спать дальше и обиделся, когда его подняли.

Один человек в холле выглядел иначе.

Саня стоял у стойки, свежий, с мокрыми после умывания волосами, в чистой футболке, которую он, судя по всему, принёс с собой в рюкзаке ещё вчера. Он подождал, пока все соберутся, и торжественно положил передо мной журнал.

— Дежурство сдал, — сказал он.

Я открыл журнал.

Записи шли ровным столбиком, ни одна не пропущена, время проставлено, подпись под каждой. Почерк был крупный и старательный, с нажимом, и к третьей странице он стал заметно ровнее, чем на первой.

Графу «наблюдение» Саня заполнял добросовестно.

«00:00. Тихо. Феликс сидит. Пуховик прошёл в холл, посмотрел, ушёл обратно».

«01:00. Тихо. Кисель во сне пищал два раза и перестал».

«03:00. Пухлежуй пукнул во сне. Феликс сказал, что это не относится к делу».

«03:30. Тихо. Феликс чистил перья и смотрел осуждающе».

«04:00. Тихо. Проверил стационар и изолятор. Мшистый спал спокойно, не дёргался».

Я дочитал до конца и закрыл журнал.

— Отлично сделано.

— Правда? — спросил Саня.

— Правда, — сказал я. — Я таких журналов читал сотни, и большинство были хуже. У тебя отдельно стоит время, факт и отдельно то, что ты подумал. Это ровно то, что нужно.

Саня стал одного цвета со своей футболкой, только наоборот.

— Разрешите доклад, — сказал Феликс с антресоли.

— Докладывай, — кивнул я.

— Дежурство несено согласно уставу, — сказал комендант. — Пост не покидался. Личный состав без оснований не будился. Замечаний по несению нет. Единица Александр к караульной службе годна и может нести её самостоятельно.

— С занесением? — уточнил Саня.

— Да, — подтвердил Феликс.

Из-под стойки послышалось возмущённое сопение.

— А мне? — спросила Нюша.

Она вышла на середину холла и встала, расставив копытца.

— Что тебе? — спросил я.

— Мне результаты ночи почему не доложили? — возмутилась Нюша. — В графике я не стою, ладно, я отстранена, у меня и справка есть. Но я живу в этом учреждении и имею право знать, что было ночью, пока я спала.

Феликс развернулся к ней всем корпусом.

— Довожу до сведения, — сказал он. — За истекшие сутки происшествий не зафиксировано. Личный состав на месте. Подъёмов не было.

— Совсем никаких? — уточнила Нюша.

— Совсем, — ответил Феликс.

— Ну хорошо, — сказала она, подумав. — Тогда я спокойна.

Нюша ушла на кухню, и оттуда сразу же донеслось, как она объясняет Любови Степановне, что в такой обстановке ей необходимо усиленное питание.

Я подождал, пока в холле станет тихо.

— Теперь главное, — сказал я. — Сегодня у нас обычный рабочий день.

Ксюша посмотрела на меня.

— В смысле? — спросила она.

— В прямом, — сказал я. — Никаких карт, обзвонов и поездок по адресам. Мы принимаем пациентов, делаем перевязки, выписываем препараты и ведём документацию.

— А если…

— Если поднимется кто-то ещё, мы узнаем об этом ночью и займёмся, — сказал я. — А днём мы ветеринарная клиника. Четыре дня мы ею почти не были, и я это чувствую по кассе, стационару и по вашим лицам.

Денисов кивнул с явным облегчением.

Люба вынесла из-за стойки журнал записи и потрясла им в воздухе.

— Михал Алексеич! — сказала она. — А у нас на сегодня шестеро!

— Сколько? — уточнил я.

— Шестеро записанных, — сказала Любовь Степановна. — Та это больше, чем за всю прошлую неделю! Двое по объявлению в группе, двое от Гольдмана и ещё пара с младенцем своим, они вчера звонили, я на десять поставила.

— С каким младенцем? — спросил я.

— Та с петом, — сказала она. — Молодые. Голос такой, знаете, испуганный.

— Тогда эти мои.

Пришли они за десять минут до времени.

Ему было чуть за двадцать пять, ей примерно столько же. Оба сели на кушетку одновременно, поставили переноску на пол и взялись за неё, каждый со своей стороны.

— Здравствуйте, — сказал я. — Что случилось?

— Он перестал разговаривать, — печально ответила девушка.

В смотровой стало очень тихо.

Я стоял к ним лицом и видел всё сразу. Ксюша, вошедшая с картой, остановилась в дверях и побледнела так, что проступили веснушки. Смолина в коридоре встала и очень аккуратно положила свою карту на подоконник. С антресоли пропало всякое движение.

Я открыл карту на первой странице, потому что руки в такие моменты должны быть чем-то заняты.

— Давайте по порядку, — сказал я. — Как зовут?

— Нас или его? — спросил парень.

— Всех.

— Артём. Это Даша. А это Бублик, — сказал парень.

— Открывайте Бублика, — указал я.

Даша откинула крышку переноски, и я выдохнул, не успев себя остановить.

Из переноски на меня смотрел совершенно обычный пушистый пет. Тёплый бытовой вид, каких в городе десятки тысяч, с круглыми глазами и с той упитанностью, которая говорит о хозяевах больше любого анамнеза. Нет эфирного рисунка, отметин и намёка на лабораторию.

Такой зверь физически не способен произнести человеческое слово, у него для этого нет аппарата.

— Так, — сказал я. — А теперь объясните мне, в каком смысле он перестал разговаривать.

Артём полез в рюкзак и достал общую тетрадь.

Она была толстая, в клетку, с обтрёпанными углами, он открыл ее с середины, где страницы уже разбухли от чернил.

— Вот, — сказал он. — Мы месяц вели.

Я взял тетрадь.

На развороте от руки была расчерчена таблица. Слева одна графа, справа другая, дата сверху. Слева шли звуки, записанные так, как их услышали: «мрр-мрр, два коротких», «уууу, одно длинное, к концу выше», «пф, через нос». Справа стояла расшифровка.

«Два коротких мрр, хочет есть».

«Одно длинное ууу, к концу выше, хочет на руки».

«Пф через нос, недоволен, но не сильно».

«Мрр длинное с перерывом, просит открыть балкон».

Дальше шли уточнения другим почерком, женским: «проверено 14-го, подтвердилось», «а вот это не всегда, три раза из пяти».

Записи шли ежедневно, месяц подряд, без пропусков. К третьей неделе появился столбец «сомнительные», куда они складывали то, в чём не были уверены.

— И три дня назад всё кончилось, — сказала Даша. — Он молчит. Совсем.

— Он и раньше молчал иногда, — сказал Артём. — Но чтобы три дня подряд ни звука, такого ни разу не было.

— Ест? — спросил я.

— Ест, — сказала Даша. — Только очень медленно. И осторожно как-то.

— Понял, — сказал я. — Смотрим.

Осмотр я начал с общего, как всегда, и уже на третьей минуте знал, куда идти дальше.

Зверь был здоров. Сердце ровное, дыхание чистое, живот мягкий, вес даже избыточный на пару сотен граммов.

А когда я взялся за морду и попробовал раскрыть ему челюсти, он упёрся спокойным и определённым нежеланием, я сразу отпустил, взял налобник, попросил Дашу подержать и зашёл со стороны щеки.

Всё было видно с первого взгляда.

Слева, на верхней челюсти, десна над третьим зубом вздулась и покраснела, и по краю шла узкая полоска гноя. Зуб при лёгком нажатии двинулся. Зверь дёрнул головой.

— Нашёл, — сказал я и выпрямился.

— Что там? — спросил Артём.

— Воспаление десны и подвижный зуб, — сказал я. — Скорее всего, началось с застрявшей травинки или щепки, дальше присоединилась инфекция. Ему больно.

— А голос? — спросила Даша.

— А голос тут ни при чём, — сказал я. — Урчание и попискивание идут на резонансе, у него при этом работает вся передняя часть морды. Когда там воспаление, каждый звук отдаёт в зуб.

Артём и Даша посмотрели друг на друга.

— То есть это просто зуб, — сказал Артём.

— Просто зуб, — подтвердил я. — Гель на десну три раза в день, пять дней. Через пять дней приходите, снимем камень и решим по этому зубу, останется он или нет. Гель стоит триста сорок рублей, чистка две тысячи.

— И он опять начнёт? — спросила Даша.

— Дня через два, — сказал я. — Может, раньше.

Они помолчали.

Я ждал благодарности, а получил другое, и понял это по тому, как Даша закрыла тетрадь и стала убирать её в рюкзак, стараясь не смотреть на Артёма.

— Значит, словарь не нужен, — сказал Артём.

— В каком смысле? — спросил я.

— Ну мы же думали, — сказал он и запнулся. — Мы думали, он у нас особенный. Что он правда говорит, просто по-своему. А это, получается, он просто урчит. Как все.

— Мы месяц сидели, — тихо сказала Даша. — Каждый вечер.

Вот здесь я отложил карту.

В прошлой жизни через мои руки прошло столько хозяев, что я потерял им счет, помню из них немногих. Тех, кто врал про кормление. Женщину, которая держала кота на весу, чтобы не помять пальто.

Тех, кто месяц вёл тетрадь, я не помню ни одного.

— Артём, Даша, — сказал я. — Послушайте меня внимательно.

Они подняли головы.

— Ваш словарь не про речь, — продолжил я. — Он про то, что вы месяц каждый вечер садились и смотрели на своего зверя. Слушали его. Записывали, проверяли себя, отдельно отмечали то, в чём сомневались. Вы вели наблюдение, и делали это лучше, чем половина людей с профильным образованием.

— Так он же всё равно не говорит, — сказал Артём.

— Не говорит, — согласился я. — Зато вы заметили, что он замолчал, на третий день. Понимаете, что это значит?

— Что? — спросил Артем.

— Что вы принесли его с воспалением, которое обычно приносят через две недели, когда зверь уже не ест и опухла половина морды, — сказал я. — Ваш пришёл сегодня, и через пять дней он будет здоров. Сделал это не гель, это сделала ваша тетрадь.

Даша посмотрела на рюкзак, куда только что убрала тетрадь.

— Тетрадь ведите дальше, — сказал я. — И принесите её мне через пять дней, я посмотрю, что изменилось в звуках после чистки. Мне это интересно профессионально.

— Правда интересно? — спросил Артём.

— Правда.

Артём нёс переноску, Даша шла рядом и писала в тетради на весу, а у стойки попросила Любу продиктовать название геля по буквам.

Дверь за ними закрылась.

Ксюша дошла до стула у стойки и села.

— Господи, — сказала она. — Михаил Алексеевич, как же мне было страшно эти десять минут.

— Мне тоже, — сказал я.

— Вам? — она подняла голову. — По вам вообще ничего не было видно.

— Это называется опыт. Он не убирает страх, он убирает лицо.

Из стационара раздался грохот.

И был такой, будто уронили стеллаж.

Я добежал первым, Ксюша за мной, Смолина вышла из второй смотровой на ходу снимая перчатки. Дверь стационара была приоткрыта, и из-за неё неслось то, что я слышал в этой клинике только один раз, во время истории с Шипучкой.

На полу лежала опрокинутая коробка из-под расходников.

Рядом с ней валялась крышка от Саниного контейнера, а вокруг нее было размазано то, что осталось от последнего бутерброда с колбасой.

Над всем этим шёл бой.

Феликс заходил от окна с набором высоты, коротко и зло разворачиваясь на подлёте. Паскаль сидел на верхней полке стеллажа, вжавшись в угол, и держал наготове язык.

— Оставить продовольствие! — командовал Феликс. — Продовольствие числится за дежурным!

— Дежурный ушёл домой! — орал Паскаль. — Продовольствие оставлено без присмотра! Это трофей!

— Это хищение с поста! — сказал Феликс.

Сова пошла на второй заход, и вот здесь Паскаль сделал то, чего в этой комнате никогда не делал.

Он оттолкнулся от полки, и по обеим сторонам его тела раскрылось то, что я до сегодняшнего дня считал скорее декоративным элементом. Этим хамелеон почти не пользовался.

Крылья были широкие и кожистые, с тремя длинными пальцами по краю, и размах у них оказался такой, что кончиками он доставал от стеллажа до противоположной стены. Бурая шкура пошла на них пятнами, потому что окрас он в этот момент не держал.

Хамелеон завис под потолком. Держался он там тяжело, работая всем корпусом, на его морде было полное удовлетворение собой.

Кувалда залаял из угла. Пухлежуй проснулся под столом, посмотрел вверх и на всякий случай начал облизываться.

— Нарушение! — заявил Феликс, проходя мимо. — Полёты в закрытом помещении запрещены!

— Каким пунктом? — крикнул Паскаль.

— Общим! — ответил он.

— Общего пункта не существует! Ты его только что придумал! — сказал Паскаль.

— Он существует в силу здравого смысла! — ответил Феликс.

— Оба вниз, — велел я.

Они меня не услышали.

Тогда я сделал не повысил голос, а убрал из него всё, кроме приказа, и сказал ровно три слова.

— Немедленно, — строго сказал я. — На пол.

Феликс мгновенно сел на подоконник.

Паскаль сходил вниз дольше, и было видно, что посадка даётся ему тяжелее взлёта. Он опустился на стол, сложил крылья тремя движениями, поморщился и убрал их обратно под кожные складки на боках, где они и лежали всё это время.

Ксюша стояла в дверях с открытым ртом.

— Ты умеешь летать, а ведь раньше ты только изредка с их помощью прыгал, — сказала она.

— Я хамелеон, — гордо заявил Паскаль. — А не курица.

Смолина подняла с пола коробку и поставила её на место.

— Разбираем, — сказал я. — Из-за чего драка?

— Из-за бутерброда, — сказал Феликс. — Который был оставлен на посту и, следовательно, относится к имуществу учреждения.

— Который лежал в контейнере, — сказал Паскаль. — Брошенном. Всё, что брошено посреди стационара, принадлежит тому, кто первым до него дошёл. Это не воровство, это находка.

— Бутерброд был с колбасой, — уточнил Феликс.

— И что?

— Ты вегетарианец, — сказал комендант. — Ты объявил об этом при свидетелях. Такой же как и я!

Паскаль помолчал.

— Я объявил, что не ем мясо в присутствии Нюши, — сказал он. — Это разные вещи.

Ксюша фыркнула и вышла в коридор, чтобы не мешать.

Я сел на табурет напротив стола.

Спрашивать я собирался про другое, этот вопрос крутился у меня в голове с той минуты, как раскрылись крылья.

— Паскаль, — сказал я. — Почему ты их прячешь?

— В смысле? — спросил он.

— Ты живёшь здесь третий месяц, — сказал я. — Я тебя осматривал, оперировал, держал тебя в руках. Я знал про складки на боках и считал их кожными. Ты редко показывал мне крылья и кому-либо ещё в этой клинике.

Паскаль поёрзал на столе.

— Они втягиваются, — сказал он.

— Куда? — спросил я.

— В складки, — сказал он. — Целиком. Так теплее. Спать с ними снаружи невозможно, они мёрзнут и вообще мешаются, а сложенные они лежат вдоль рёбер и не занимают места. У нас все так делают.

— Кто все? — спросил я.

— Мой вид, — сказал Паскаль. — Кто бы он ни был.

— А развернуть крылья?

— А развернуть долго и больно, — сказал он. — Там мышцы, которые в сложенном состоянии стоят месяцами. Их сводит. После вот такого, — он мотнул головой в сторону потолка. — Я потом сутки хожу боком и ною. Поэтому я их без крайней нужды не достаю.

— То есть ты можешь взлететь в любую минуту, — сказал я.

— Могу, — ответил Паскаль. — Просто не хочу.

Дальше он говорил что-то ещё, Феликс ему возражал, а я сидел на табурете и смотрел на его бока, под которыми теперь ничего не было видно.

Мысль пришла целиком.

Той ночью Паскаль прошёл сорок пять минут по городу пешком. По асфальту, бордюрам, через пустырь с битым кирпичом, и когда мы его нашли, когти на передних лапах были стёрты до крови.

У него всё это время были рабочие крылья.

Он мог подняться над первым же забором, срезать пустырь по прямой, и, судя по тому, что я видел, долетел бы вдвое быстрее и целым.

Он шёл ногами.

Дальше я разложил остальных, и все сходилось.

Нюша шла шесть часов на копытцах, хотя свинья такого размера способна на короткий рывок, которым при желании сбивают с ног человека. Она не бежала. Асфальт за парком сбил подушечки на всех четырёх лапах, ровно, без единого пореза. Войлочный сурок копает и пролезает в щель шириной с ладонь, и ни того, ни другого он в ту ночь не делал.

Мшистый прошёл свою дорогу и лёг в кустах.

Ни один из них ничего не использовал, кроме простой ходьбы.

— Кирилл! — позвал я. — Дай блокнот.

Денисов принёс.

Я это записал.

«Паскаль имеет функциональные крылья. Скрывает по бытовым причинам. В ночь эпизода прошёл маршрут пешком, крыльями не пользовался».

«Нюша, шагом. Тапок, шагом, лапы стёрты равномерно. Мшистый, шагом».

«Ни один зверь под сигналом не применил специальную моторику, доступную ему в обычном состоянии».

«Вывод: сигнал управляет только базовым движением. Он умеет вести, но не умеет пользоваться зверем».

Я перечитал последнюю строку.

Радости она мне не принесла, потому что означала две вещи сразу. Первая, та штука не всесильна, она грубая, и это хорошая новость. Вторая, сложного ей и не требуется, ей достаточно, чтобы зверь дошёл.

— Это важно? — спросил Денисов, заглядывая через плечо.

— Очень, — сказал я и закрыл блокнот. — Но сегодня мы этим не занимаемся.

— Но вы же только что… — начал Денисов.

— Записал, — сказал я. — Записал и убрал. Сегодня обычный день, я обещал.

Из холла донёсся голос Любови Степановны.

— Михал Алексеич! — крикнула она. — Тут письмо из ведомства!

Конверт лежал на стойке.

Плотный, серый, с оттиском вместо марки.

— Откуда? — спросил я.

— Курьер утром привёз, — сказала Люба. — Я в ящик положила и забыла, ей-богу, забыла.

Денисов аккуратно вскрыл конверт. Он читал, я видел, как у него меняется лицо, сначала оно стало сосредоточенным и внимательным, а после с него ушёл весь цвет.

— Уведомление, — сказал он.

— Читай вслух, — велел я.

— «Ответ на запрос номер один принят к рассмотрению, — прочитал Денисов. — Установлено, что документ подписан ненадлежащим лицом. Требуется переподача за подписью руководителя учреждения. Ответ, подписанный заместителем, к рассмотрению не принимается».

В холле стало тихо.

— И что это значит? — спросила Ксюша.

— Это значит, что четыре дня работы можно выбросить, — сказал Денисов.

Он положил лист на стойку и снял очки, и вот тут он взорвался.

— Подпись правильная! — сказал Денисов. — Михаил Алексеевич, подпись абсолютно правильная. У меня оформлена доверенность на представление интересов учреждения в надзорных органах, она подписана вами, заверена, копия приложена к пакету третьим листом. Третьим! Я специально положил её сразу после сопроводительного, чтобы они не искали!

— Значит, не посмотрели, — сказал я.

— Да, — согласился он. — Это ошибка их канцелярии. Стопроцентная ошибка канцелярии, и по этой ошибке мы теряем время, потому что срок исчисляется с даты подачи, а подача признана недействительной.

— Сколько осталось? — спросил я.

Денисов посмотрел на календарь.

— Семь дней, — сказал он. — Было восемь.

Он сел за стойку, придвинул чистый лист и снял колпачок с ручки.

— Я буду отвечать, — сказал он.

Отвечал он сорок минут.

Я за это время принял двоих и выписал направление на анализ, и каждый раз, проходя через холл, видел одно и то же, Денисов сидит над листом и переписывает абзац заново.

Задача у него была из самых неблагодарных. Указать чиновнику на его ошибку, не дав ему ни единого повода обидеться. Каждое слово в таком письме взвешивается дважды, потому что от него зависит, ляжет бумага сверху стопки или в самый низ.

— Готово, — сказал Денисов. — Слушайте. «Направляем повторно. Одновременно обращаем внимание, что доверенность на право подписи, оформленная в соответствии с пунктом четвёртым, приложена к первичной подаче листом три и, вероятно, не была учтена при регистрации входящего. Просим при рассмотрении принять во внимание дату первичной подачи».

— Хорошо написано, — сказал я.

— Три часа сэкономил бы, если бы они читали приложения.

В дверях ординаторской возникла Любовь Степановна с двумя чашками.

Одну чашку она поставила Денисову, вторую себе, посмотрела на исписанный лист и покачала головой.

— Ой, Кирилл Андреич, — сказала она. — Да шо вы мучаетесь.

— Я не мучаюсь, — сказал Денисов. — Я формулирую.

— Та я вижу, як вы формулируете, у вас уже вон третий листок в корзине, — сказала Люба. — Слухайте сюда. У меня там Леночка сидит.

— Где сидит? — спросил он.

— В канцелярии ихней, — сказала Любовь Степановна. — Мы с ней весной рассадой менялись, она мне помидоры, я ей перец сладкий. Хорошая женщина, у неё внучка родилась в марте.

Денисов посмотрел на неё поверх очков.

— Любовь Степановна, — сказал он. — Вы предлагаете решить вопрос по знакомству?

— Я предлагаю позвонить, — сказала она.

— Это неформальный канал. Мы под проверкой, у нас всё должно идти в рамках регламента. Любой звонок в канцелярию при желании трактуется как попытка воздействия на должностное лицо.

— Так я ж не воздействовать, — сказала Люба. — Я ж по-человечески.

— По-человечески как раз и трактуется, — сказал Денисов.

Смолина вошла с картой в руке, и по лицу её было видно, что последнюю минуту разговора она слушала.

— Кирилл, — начала она.

— Екатерина Андреевна, я… — он не успел закончить.

— Тебе шашечки или ехать? — спросила Смолина.

Денисов замолчал.

— Я задаю простой вопрос, — сказала она. — У тебя в руке идеальное письмо. Оно уйдёт сегодня, ляжет в общую стопку и будет рассмотрено в порядке очереди. За это время срок либо истечёт, либо нет. Любовь Степановна предлагает позвонить женщине, которая эту стопку раскладывает. Ты хочешь быть правым или хочешь, чтобы клинику не закрыли?

— Это разные вещи? — спросил Денисов.

— Иногда да, — сказала Смолина.

Он посидел еще какое-то время, глядя на свой лист.

Потом снял очки, положил их на стол и кивнул Любови Степановне.

— Звоните, — согласился он.

Разговор занял минуту.

— Леночка? Это Люба из пет-пункта, здравствуй, дорогая. Как ты? А внучка как? Та ты шо. Уже сидит? Ну ты гляди. А зубик? Ой, это ничего, у нас у Валечки в семь месяцев только полез, и ничего, вон уже в институте… Лен, слухай, у тебя там наша бумажка застряла, с подписью которая. Ага. Ага, с доверенностью, она третьим листом лежит. Та я ж и говорю, что лежит. Ну посмотри, солнышко. Ага. Ага. Ну спасибо тебе. Целую.

Она положила трубку.

— Всё, — сказала Любовь Степановна. — Завтра с утра проведёт как надо. Говорит, у них девочка новая на входящих, она приложения не смотрит, ей не сказали, что надо смотреть.

Денисов сидел с письмом в руках.

Письмо было безупречное, вежливое и жёсткое, насколько допустимо, без единого лишнего слова. Оно никому больше не требовалось.

— И что мне с ним делать? — спросил Денисов.

— В папку, — сказал я. — Пригодится.

— Когда?

— Когда у Леночки не будет внучки.

Люба собрала чашки и уже в дверях остановилась.

— А кстати, — сказала она. — Вы геккона нашего когда последний раз видели?