Вопрос повис. Я стоял с картой в руке и честно пытался вспомнить, и не мог. Слишком много всего свалилось за последнее время, а задачу следить за гекконом я перепоручил сотрудникам.

— В четверг, — сказала Ксюша неуверенно. — Или в среду.

— Он на батарее сидел, — вспомнил Денисов. — В коридоре. Я его видел, когда шёл с распечатками. Только я не помню когда.

— Так третий день его нет! — сказала Любовь Степановна. — Я потому и спрашиваю. У меня сверчки со склада уходят, я их каждый вечер отсыпаю, а последние три дня как стояла банка, так и стоит.

— Может, он не ест, — предположил Саня, который не захотел уходить после дежурства.

— Гекконы едят всегда, — возразил я.

Вот здесь мне стало неприятно.

Пепельный геккон жил у нас с весны, с того дня, когда я выманил его шоколадной конфетой из винтажной плиты, которая морозила суп и плевалась огнём. Тихий, размером с ладонь, он никого не трогал и никому не мешал, и потому его никто не замечал.

— Ищем, — велел я. — Всё бросаем и ищем.

— У меня приём, — сказала Смолина.

— Двенадцатичасовой перенеси на час, — сказал я. — Люба, звони, извинись, скажи, оборудование.

— Та скажу, — сказала Люба. — А шо, если комиссия придёт, я как его списывать буду? Он же сверчков ест на общую сумму, а по бумагам его нет. Мне ж это в конце квартала объяснять!

— Люба, — сказал я. — Мы его не будем списывать. Мы его найдём.

Клинику мы перевернули за час.

Начали с очевидного, батареи, подоконники, тёплые углы, щели за шкафами. Ксюша светила фонариком под плинтус, Саня отодвинул от стены холодильник и полез за него с головой, Денисов разбирал коробки в подсобке, попутно составляя опись содержимого, потому что иначе он не умеет.

Феликс взял на себя организацию.

— Расположение делится на шесть квадратов, — объявил он с антресоли и перечислил все шесть. — Кухня в ординаторской седьмой. Кухню осматривает лично комендант.

— Шо это ты кухню себе взял? — спросила Люба.

— Кухня стратегический объект, — сказал Феликс.

Нюша предложила выманить геккона едой и продиктовала список из шести блюд, четыре из которых были её собственными любимыми, а творог она добавила на всякий случай.

Искали мы больше часа.

Обнаружился он там, куда никто не заглядывал, нашел его Саня.

В подсобке у стены стоял старый автоклав. Он не работал, с тех пор как мы купили новый, и стоял там потому, что перешёл в разряд запасных. Задняя решётка держалась на двух саморезах, за ней шёл блок теплообменника, и в этом блоке, между двумя рядами трубок, лежал пепельный геккон, вытянувшись во всю длину и абсолютно довольный жизнью.

— Так он же не работает, — сказал Саня.

— Он не работает, но он стоит у стояка, — сказал я, потрогав трубу. — Здесь под штукатуркой идёт горячая вода. Тут постоянно градусов тридцать пять. Это самое тёплое место во всём здании.

— И он тут три дня? — спросил Саня.

— Он тут, скорее всего, давно, — сказал я. — Просто раньше он выходил есть, а последние дни, видимо, нашёл, чем питаться на месте.

Я посветил фонариком глубже.

В углу блока лежала аккуратная кучка сухих панцирей, и по количеству было видно, что сверчки со склада уходили не только в банку Любови Степановны.

— Люба, — сказал я. — У вас кто-нибудь мог просыпать контейнер?

— Та в среду просыпали, — сказала она из-за спины. — Саня локтем задел. Мы собрали.

— Плохо собрали, — сказал я.

Геккон открыл один глаз, посмотрел на фонарь и закрыл обратно.

Доставать его пришлось с двух сторон, отвинтив решётку, только он цеплялся пальцами за трубку до последнего. На ладони он весил как мокрый носовой платок, был тёплый и слегка липкий.

Осмотр занял несколько минут. Кожа гладкая, глаза чистые, хвост полный, живот сытый, вес выше весеннего процентов на пятнадцать.

— Здоров, — сказал я. — Здоровее нас всех вместе взятых.

Я посадил его на палец, он обхватил его всеми четырьмя лапами, повернул ко мне голову, и вот тут встал вопрос, который я откладывал с весны.

Чипировать нельзя, вид полулегальный. Провести пациентом не выйдет, он здоров. Записать клиническим питомцем тоже не выйдет, для этого нужен паспорт. Держать его в теплообменнике сломанного автоклава можно ровно до первой проверки, которая заглянет в подсобку и спросит, что это ползает по нашим трубам.

А ещё он пол жизни прожил в плите.

— Ксюша, — сказал я. — Найди мне телефон Антонины Петровны.

— Хозяйки вашей квартиры? — спросила Ксюша. — А зачем?

— Проверить одну мысль.

Трубку хозяйка сняла быстро.

— Антонина Петровна, добрый день, — сказал я. — Это Покровский, Михаил Алексеевич, мы у вас квартиру снимаем.

— Ой, Михаил, — встрепенулась она. — Что-то с квартирой?

— С квартирой всё хорошо. Я по другому поводу. Помните, я у вас из плиты зверя достал?

В трубке помолчали.

— Помню, — сказала Антонина Петровна.

— Он у нас в клинике живёт с тех пор, — сказал я. — Вылечили, откормили, всё в порядке. Вопрос такой. Вы не хотите забрать его к себе?

Пауза вышла долгая.

Я успел подумать, что зашёл не с той стороны, и уже начал складывать в голове отступление, когда она заговорила.

— А он большой стал? — спросила она.

— Чуть побольше, чем весной, — сказал я.

— А ест что? — спросила она.

— Сверчков. Раз в два дня, стоит копейки, — сказал я.

— А он тёплое любит? — спросила Антонина Петровна. — Ну, чтобы возле батареи.

— Он вообще без тёплого не живёт, — сказал я. — Мы его сегодня в теплообменнике нашли, он туда залез, потому что там тридцать пять.

— Значит, всё-таки в плиту залез бы снова.

И вот по тому, как она это сказала, я все понял.

Историю про бешеную плиту она рассказывала мне в изложении для арендаторов, техника старая, с характером, вы уж извините, зато цена хорошая. Слышал я в ней только цену. Сейчас женщина объясняла мне, что в её квартире что-то жило, шебуршало по ночам за духовкой, морозило суп и плевалось огнём при чужих, а потом пришёл ветеринар и всё починил.

— Антонина Петровна, — сказал я. — Приезжайте посмотреть. Ничего не обещаю и ни к чему не обязываю, просто посмотрите. Если не сложится, он останется у нас, ему тут неплохо.

— А когда можно? — спросила она.

— Хоть завтра.

— Завтра я к сестре. А во вторник можно?

— Во вторник можно.

— Я тогда во вторник, — сказала Антонина Петровна. — Михаил, а он меня не испугается? Он же меня не знает толком.

— Он вас знает лучше, чем вы думаете, — сказал я.

Я положил трубку и посмотрел на палец.

Геккон сидел на нём и смотрел на меня одним глазом, второй у него в это время был занят изучением потолка.

— Ну что, — сказал я ему. — Во вторник, значит.

— Михал Алексеич, — сказала Любовь Степановна из-за спины. — А в журнал я его как запишу?

— Пока никак, — сказал я. — Со вторника запишите как выданного владельцу.

* * *

Третий участок я взял на другом боку, симметрично второму.

Зверя было не узнать. За три дня он прибавил почти килограмм, и это при том, что кормили мы его строго по расчёту, малыми порциями и шесть раз в сутки. Кожа на первых двух участках подсохла и порозовела нормальным цветом. Дёсны стали влажными. Он сам поднимался на лапы, без помощи, и утром прошёл по изолятору два круга.

Ксюша принесла лоток и села на пол в двух шагах от лежанки, как садилась все эти дни.

И вот здесь случилось то, чего до сегодняшнего дня не было.

Мшистый поднял голову, посмотрел на неё и сделал шаг.

Шаг был короткий и неуверенный, он перенёс вес и остановился, будто проверяя, можно ли. Следом сделал второй. И лёг снова, только теперь его морда оказалась в полуметре от её колена.

Ксюша замерла с лотком в руках.

— Михаил Алексеевич, — сказала она шёпотом. — Он ко мне подошёл.

— Вижу, — сказал я.

— Он же ни разу…

— Ни разу, — согласился я. — Не двигайся и не тяни к нему руку. Пусть он сам решит, что дальше.

Ксюша сидела не шевелясь.

Волна шла всё это время, я держал себя приоткрытым, потому что работать со стрижкой на такой площади вслепую я уже не мог.

Извинения никуда не делись. Шли тем же ровным фоном, что и все дни, тихие и глухие. Простите, что от меня столько возни. Простите, что вы опять на полу.

Этот фон я знал наизусть и научился класть его на дальний план, как кладут шум вентиляции.

Сквозь него шло новое.

Оно было слабое, неровное и очень осторожное, первые полминуты я не мог его опознать, потому что от этого зверя ничего похожего ни разу не приходило. Оно шло короткими толчками и сразу проваливалось обратно. Благодарность, шумная и всем телом. Тонкая, испуганная собственной наглостью, будто он и на неё не имел права и всё равно не мог удержать.

Я взял машинку и включил её, чтобы иметь повод помолчать.

Работали мы двадцать минут. Зверь лежал спокойно, Ксюша придерживала его за плечо и говорила ему всякую ерунду про то, какой он будет красивый, когда его достригут, и что она уже заказала ему шампунь.

На середине третьего участка у неё в кармане зазвонил телефон.

— Извините, — сказала Ксюша и посмотрела на экран. — Ой. Это Тамара Ивановна.

— Ставь на громкую, — сказал я.

Она положила телефон на пол между нами и нажала.

— Алло! Ксюшенька, это вы? — Голос в трубке дрожал.

— Я, Тамара Ивановна, — сказала она. — Что случилось?

— Да ничего не случилось! — сказала Тамара Ивановна и заплакала.

Ксюша посмотрела на меня.

Плакала старушка долго, я слушал этот плач очень внимательно, потому что он бывает разный.

— Вы простите меня, — сказала она. — Я старая дура, я просто сразу решила вам позвонить.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Михаил Алексеевич? Это вы? Ой. Я всё сделала, как вы велели, — сказала Тамара Ивановна. — Всё до последнего. Лежанку в ванную отнесла, поставила у самой щели, чтоб он мог лечь и не выходить. Миску рядом. И сидела.

— Сколько сидели? — спросил я.

— Вчера вечером час и сегодня утром час, — сказала она. — С вязанием сидела, как вы сказали. Молчала. Ой, как же трудно молчать, вы не представляете, у меня всё внутри рвалось его позвать.

— Представляю, — сказал я. — И что?

— А ночью он вылез, — сказала Тамара Ивановна.

Ксюша прижала ладонь ко рту.

— Я не спала, я слушала, — продолжала старушка. — Ночью слышу, скребётся. Лежу и не встаю, думаю, только не спугнуть. А он вышел из ванной, дошёл до комнаты, постоял. И обратно, на лежанку свою. И лёг. Сам лёг, понимаете? Не забился, а лёг, как раньше ложился.

— Понимаю, — сказал я.

— А утром поел, — сказала Тамара Ивановна. — При мне. Я стою на кухне, а он ест и на меня поглядывает.

— В ногах пока не спит? — спросил я.

— Пока нет, — сказала она, и в голосе снова дрогнуло. — Но он же лёг. Он же сам.

— Тамара Ивановна, — сказал я. — Слушайте меня. Это очень хороший результат, и он ранний. Я рассчитывал на такое к среде, а у вас это на вторые сутки.

— Правда?

— Правда, — сказал я. — Дальше так же. Ничего не меняйте, не форсируйте, из ванной лежанку пока не выносите. Мазь продолжайте два раза в день, лапы у него сейчас начнут чесаться, это нормально, значит, заживает. И жду вас в четверг.

— Приеду, — сказала Тамара Ивановна. — Ой, я вам там носочки связала, вы не подумайте, я вам не в оплату, я просто…

— Носочки возьму, — легко согласился я.

Она попрощалась и положила трубку.

Ксюша сидела на полу и вытирала глаза.

— Я сейчас, — сказала она. — Я просто.

— Сиди, — велел я.

Я посмотрел на телефон, на выстриженный бок под своей рукой и на зверя, который лежал в полуметре от её колена.

Радоваться, положа руку на сердце, было особо нечему. Ведомство завернуло наш ответ, Дронов ждёт выступления, которое я не готов произнести, пять линий на карте сходятся на моей двери.

А в частном секторе за парком старый войлочный сурок этой ночью сам вылез из-за стиральной машинки и лёг на лежанку.

— Это первая хорошая новость за четыре дня, — сказал я вслух.

— Первая, — согласилась Ксюша.

Со двора донёсся голос Сани.

— Ксюх! — крикнул он. — Выйди на минуту!

* * *

Саня стоял посреди двора и держал Кувалду на поводке.

Пса он вывел по расписанию, всё честно, восьмая прогулка за день, и придраться было не к чему. Тем не менее выводил он его на десять минут раньше срока и потом ещё четыре минуты стоял на месте, не решаясь позвать.

Речь у него была готова с утра.

Он собрал её в автобусе, отредактировал в подсобке и проговорил дважды, глядя в тёмную дверцу автоклава, за которым, как выяснилось позже, всё это время лежал геккон. Речь получилась короткая и толковая: последние дни он вёл себя странно, дело было не в ней, а в истории, которую он не имел права рассказывать и которая теперь закончена.

Дверь клиники открылась.

Ксюша вышла на крыльцо, натягивая куртку на один рукав, и все заготовленные слова у Сани вылетели из головы разом, целиком, без остатка.

— Ну? — сказала она. — Что случилось?

Саня открыл рот.

Оттуда не вышло ничего.

Он постоял так секунду, сунул левую руку в карман куртки, вытащил свёрток и протянул его вперёд, держа на отлёте, как держат горячее.

Крафтовая бумага была мятая по углам, а бечёвку на ней перевязывали раза три, это читалось по вмятинам.

— Это что? — не поняла Ксюша.

— Это тебе, — сказал Саня.

Она спустилась с крыльца, вытирая руки о полы куртки.

— По какому поводу?

— Ни по какому, — ответил Саня.

Разворачивала она медленно, бечёвка была затянута насмерть.

Внутри лежала кожаная накладка на плечо.

Тёмная, толстая, с мягкой изнанкой, скроенная так, чтобы ложиться от ключицы до лопатки. По краю шли два ремешка с пряжками, чтобы затягивать под мышкой. Верхний слой был жёсткий, гладкий и на ощупь скользкий.

Ксюша молчала долго.

Шипучка ездила у неё на плече второй месяц. Кислотный мимик держался за неё когтями и время от времени, когда его что-то пугало, подтекал, и с этим ничего нельзя было поделать, потому что от природы он так устроен. За два месяца он привёл в негодность два халата, куртку и рубашку, в которой она приехала на смену в первый день.

Жаловалась она на это ровно один раз, в мае, вслух, при всех, и больше ни разу.

— Саня, — начала она.

— Это не пробивается, — сказал Саня быстро. — Я проверял. У Петровича взял с полстакана того, что от Шипучки в поддоне остаётся, и лил на образец два дня. Оно не берёт, только матовеет сверху.

— Ты лил на него кислоту?

— На образец, — сказал Саня. — Мне шорник на Разъезжей дал кусок, сказал, испытывай сколько хочешь. Я потом с этим куском к нему пришёл, он посмотрел и сказал, что тогда надо два слоя.

— А ремешки?

— Ремешки я сам, — сказал он. — Он крой сделал, а пряжки и подгонку я. Ты только скажи, если жать будет, я переставлю, там дырки я на глаз бил.

Ксюша провела пальцем по краю накладки.

— Я же только один раз про это говорила, — сказала она.

— Ты в мае говорила.

— В мае.

— Ну вот, — сказал Саня.

Ксюша подняла голову.

— Ты сколько его в кармане носишь?

Саня посмотрел в сторону.

Вот на это ответ у него был, придуманный не сегодня.

— Долго, — сказал он. — Я его забрал ещё до всего. А потом у меня началась эта история, и я не мог. Понимаешь, я хожу, у меня в кармане подарок, а я тебе вру каждый день. Я не мог тебе его отдать, пока врал. Это как… — Он поискал слово и не нашёл. — Ну неправильно это.

— А теперь?

— А теперь всё закрыто, — сказал Саня. — Совсем. Михаил Алексеевич закрыл, я отдаю с зарплаты. Ко мне никто не подойдёт, и врать больше не про что.

Ксюша посмотрела на накладку. Потом на него.

Романтический момент продержался ровно полторы секунды.

Кувалда, всё это время сидевший рядом и добросовестно ждавший, набрал полную грудь воздуха и оглушительно чихнул, обдав Санины джинсы всем, что у него было.

Из приоткрытого окна первого этажа немедленно высунулся пятачок.

— Ой, — сказала Нюша с искренним интересом. — А что это он ей дал? Яблоки?

— Отставить наблюдение, — раздалось из форточки над ней.

— Я не наблюдаю, я мимо шла!

— Ты не можешь идти мимо, ты стоишь на подоконнике, — сказал Феликс. — Отставить разговоры в строю.

— Какой строй, — возмутилась Нюша. — Я одна!

— Строй из одной единицы тоже строй.

Ксюша засмеялась.

Смеялась она в голос, запрокинув голову, и вместе с этим смехом с неё сошло то, что копилось четыре дня и что она таскала на себе по чужим квартирам.

Она шагнула вперёд, взяла Саню за отворот куртки и крепко, коротко поцеловала его.

— Спасибо, — сказала она. — Дурак ты.

— Ага, — сказал Саня.

Ксюша забрала свёрток, поднялась на крыльцо и скрылась в дверях, и уже оттуда крикнула, что примерит прямо сейчас и чтобы он никуда не уходил.

Саня остался стоять посреди двора.

Выражение лица у него при этом было такое, что Кувалда посмотрел на него с беспокойством и на всякий случай ткнулся носом в колено.

Дальнейшее заняло четыре минуты.

Нюша сошла с подоконника и доложила Любови Степановне, что Саня подарил Ксюше яблоки и что ей, Нюше, яблок не дарил никто и никогда. Любовь Степановна уточнила детали и сообщила Смолиной, что молодёжь помирилась. Феликс с антресоли добавил, что имело место вручение предмета неустановленного назначения с последующим нарушением дисциплины, и что сам он этого не видел, поскольку наблюдал за двором.

К тому времени, как Саня завёл Кувалду обратно в стационар, знали все. Денисов сделал вид, что не знает.

* * *

Совет я собрал в семь, когда закончился приём.

— Садитесь все, — сказал я. — Разговор будет короткий и неприятный.

Сели в холле. Смолина на стуле для клиентов, Денисов за стойкой с блокнотом, Ксюша на подоконнике, Саня на диване. Люба принесла чайник и осталась стоять. Феликс занял антресоль. Нюша легла посреди прохода, чтобы всем мешать и всё слышать.

— В субботу к нам приезжает Гадицкий, — обозначил я.

— Это который заикается? — спросила Люба.

— Который эфирный тополог с тридцатью одной операцией на многоствольных сетях, — сказал я. — Он приезжает работать над препринтом. Пробудет здесь весь день, и ходить будет там же, где ходим мы.

— До субботы шесть дней, — сказал Денисов.

— Поэтому и начинаем сегодня, — сказал я. — А теперь давайте вслух посчитаем, что у нас находится в здании.

Я загнул палец.

— За фальшстеной у нас дракон, — начал я.

Загнул второй.

— В коридорах у нас три говорящих зверя, ни один из которых не имеет документов и два из которых имеют мнение по любому вопросу, — продолжил я.

— Я имею мнение обоснованное, — сказал Феликс.

— В подсобке у нас нелегальный геккон, который до вторника числится теплообменником, — продолжил я. — В изоляторе у нас зверь на карантине, о котором нельзя рассказывать посторонним. Я ничего не забыл?

— Нет, — сказала Ксюша.

— Значит, нужна маскировка, — понял Денисов.

Феликс снялся с антресоли и приземлился на спинку стула.

Я понял, что совершил ошибку, ровно тогда, когда он расправил крылья.

— Объявляю подготовку к плановому мероприятию, — сказал комендант. — Наименование: «Легендирование личного состава». Прошу утвердить план в трёх частях.

— Феликс, — вздохнул я.

— Часть первая, — продолжал он. — Отработка молчания. Личный состав находится при постороннем тридцать минут, не произнося ни слова. Норматив первого дня десять минут.

— Десять минут молчать? — переспросила Нюша. — Я не смогу.

— Часть вторая, отработка легенды, — сказал комендант. — Каждая единица получает роль и придерживается её без отклонений.

— А третья? — спросил Саня.

— Третья закрытая, — сказал Феликс. — Потому что я её ещё не придумал.

Паскаль всё это время лежал на грелке у стойки и делал вид, что спит.

— Меня в это не включайте, — сказал он, не открывая глаз.

— Единица «Хамелеон» включается в план на общих основаниях, — сказал Феликс.

— Единица «Хамелеон» является хамелеоном, — сказал Паскаль и открыл оба глаза. — Я умею становиться узором на обоях и батареей. Один раз я четыре часа был вешалкой, и на меня повесили пальто. Мне ваши тренировки не нужны.

— Тебя видно на движении, — сказала Смолина.

— Я не буду двигаться.

— Ты не сможешь не двигаться. Ты за последние две минуты трижды поменял позу.

Паскаль подумал.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен на тренировку. Но роль я выбираю сам, и роль у меня будет «отсутствие».

Нюша поднялась с пола.

— А мне роль? — воскликнула она.

— Тебе роль обычной свинки, — сказал я. — Ты декоративная свинка при клинике. Ты хрюкаешь, ходишь, ешь и всё. Ни одного слова при постороннем.

Пауза вышла оскорблённая.

— Это примитивно, — пожаловалась Нюша.

— Зато надёжно, — сказал я.

— Михаил Алексеевич, — сказала она проникновенно. — Я не могу играть обычную свинью. Мне нужна внутренняя опора. Дайте мне роль драматической свиньи со сложной судьбой.

— В чём разница? — спросил Денисов.

— В глазах, — сказала Нюша. — Обычная свинья просто смотрит. А драматическая свинья со сложной судьбой смотрит так, что человек думает, с этой свиньёй что-то было.

— Вот именно этого нам и не надо, — сказал я.

— Ну хоть немножко судьбы, — взмолилась она.

— Ни грамма судьбы, — велел я. — Ты обычная свинка, у которой всё хорошо и никогда ничего не происходило.

Нюша легла обратно и уставилась в потолок с видом актрисы, которой досталась роль второго стражника.

Из-за фальшстены в конце коридора раздался вздох. Его слышали все, потому что кварцевый купол хорошо проводит низкие частоты, а Вэллор к этому времени вырос настолько, что вздыхал ощутимо.

«Я притворюсь кирпичом, — сказал он. — Это моя лучшая роль. Я репетирую её каждый день с самого рождения».

Все засмеялись, включая Денисова.

— Правила простые, — сказал я, когда стало тише. — Первое, при постороннем никто не говорит. Второе, при постороннем никто не летает. Третье, в изолятор и в подсобку никто не заходит, я закрою обе на ключ. Четвёртое, если Гадицкий что-то замечает, я реагирую, а вы молчите и делаете лица попроще.

— Мне лицо попроще не сделать, — сказала Нюша.

— Тебе особенно, — настоял я.

Смолина всё это время сидела и смотрела в сторону коридора, в конец, где стояла фальшстена, и по её лицу было видно, что она давно не слушает.

— Михаил Алексеевич, — обратилась она.

— Да? — сказал я.

— Всё это не имеет смысла.

В холле стало тихо.

— В каком месте? — спросил я.

— Целиком, — сказала она. — Вениамин Сергеевич эфирный тополог. Не хирург, не диагност и не инспектор. Он специалист по строению эфирных сетей, и он тридцать один раз работал на многоствольных.

— И что? — спросил я.

— И то, что вы планируете прятать от него говорящую свинью, — сказала Смолина. — Свинью он, может быть, и не заметит, стену не увидит, она акустическая. А Ядро за ней он почувствует с порога.

Я открыл рот и закрыл.

— Насколько с порога? — спросил я.

— С крыльца, — сказала Смолина. — Михаил Алексеевич, вы понимаете, чем занимается человек, который тридцать один раз залезал в многоствольную сеть? Он умеет читать чужой эфир так, как вы читаете рентген. У него это профессиональный навык, и он не выключается. Он войдёт в холл, и первое, что он почувствует, будет источник в конце коридора. Он не сможет его не почувствовать, даже если очень захочет.

— Он подумает, что это пациент, — сказал Денисов.

— Недолго, — сказала Смолина. — Потом он сравнит это с тем, что видел на своей операции, и поймёт, что таких пациентов в частных клиниках не держат.

Я сел на подлокотник дивана. Феликс на спинке стула медленно сложил крылья.

— То есть план не работает, — сделал вывод я.

— Да, — подтвердила Смолина. — Молчать можно сколько угодно. Ядро молчать не умеет.

— И что тогда? — спросила Ксюша.

Я посмотрел в конец коридора, на дверь кладовки. За ней стояла фальшстена, а дальше, под кварцевым куполом, лежал дракон, выросший за последний месяц ещё на треть.

— Тогда его надо экранировать, — сказал я. — За шесть дней.

— Чем? — спросил Денисов.

Ответа у меня не было.

* * *

Денисов приехал на дежурство за двадцать минут до срока.

Приехал он с двумя сумками и разгружался обстоятельно. Из первой появились термос, кружка, коробка с бутербродами, нарезанными на равные части, и пакет с сушками. Из второй распечатка билетов, три маркера разного цвета, линейка и клетчатый плед, отглаженный по сгибам.

Плед он расстелил на диване, разгладил ладонью и сел на стул.

Первую отметку он поставил ровно в полночь, дождавшись её по настольным часам.

«00:00:00. Заступил. Тишина».

Дальше он открыл распечатку и начал зубрить.

Про себя у него не запоминалось со студенческих лет, материал ложился только вслух. Он негромко и отчётливо читал, ведя пальцем по строке, и время от времени повторял абзац второй раз.

— «Пункт четырнадцать. Учреждение обязано обеспечить условия хранения и учёта сильнодействующих препаратов в соответствии с приказом, включая раздельное хранение, опечатываемый шкаф и ведение журнала по установленной форме…»

В час ночи Нюша вышла в холл, дошла до середины прохода и легла, положив пятачок на копытца.

— Ты спи, — сказал Денисов.

— Мне так спится, — ответила Нюша. — Читай.

В два на грелку у стойки перебрался Паскаль, лёг, свесив хвост, и полминуты изучал распечатку одним глазом.

— Скучно у вас написано, — сказал он.

— Это нормативный акт, — ответил Денисов.

— Оно и видно.

В три с антресоли спустился Феликс. Комендант сел на край стойки, развернулся к Денисову и застыл в позе полного внимания, и Денисов, надо отдать ему должное, не сбился ни на слово.

— «Пункт двадцать два. Работа в ночное время оплачивается в повышенном размере. Конкретные размеры повышения устанавливаются локальным нормативным актом учреждения, но не могут быть ниже установленных законодательством…»

Феликс поднял голову.

— Повторите, — сказал он.

Денисов повторил.

— Ещё раз, — сказал Феликс. — Медленнее.

Денисов повторил медленнее.

Сова помолчала.

— Это самая полезная ночь за всю историю учреждения, — объявил Феликс.

— В каком смысле? — спросил Денисов.

— В прямом, — сказал Феликс. — Продолжайте.

Дальше пошло то, чего Денисов предвидеть не мог.

Он читал про рабочее время, сверхурочную работу и про компенсацию за выходные, и с каждым пунктом сова на стойке становилась внимательнее, а к четвёртому начала кивать.

— Стоп, — сказал Феликс на середине абзаца. — Зафиксируйте.

— Что зафиксировать? — спросил Денисов.

— Всё, что вы сейчас прочитали, — сказал комендант. — Кирилл Андреевич, я служу в этом расположении с весны. За это время личный состав поднимался по тревоге в ночное время четырежды. Первый раз при поступлении бойцового пса. Второй раз при уходе единицы «Свинья». Третий и четвёртый, известные вам события.

— И что? — спросил Денисов.

— И то, что ни один из этих подъёмов не был оплачен, — ответил Феликс.

— Феликс, речь идёт о работниках, — сказал Денисов. — Работник это лицо, состоящее в трудовых отношениях. Вы не подписывали трудовой договор.

— Я исполняю обязанности коменданта с ведома руководителя учреждения. Вы сами полчаса назад читали пункт, где сказано, что фактическое допущение к работе с ведома работодателя приравнивается к заключению договора. Я запомнил дословно, могу повторить.

Денисов открыл рот и закрыл его. Потом снял очки, что за эти сутки случилось с ним второй раз.

— Формально ты прав, — сказал он медленно.

— Я знаю, — сказал Феликс.

— Фактически личный состав систематически недооценивают, — сказал комендант. — За ночные тревоги нам не платят, за несение постовой службы тоже. И работу в выходные нам не компенсируют. Сегодня, между прочим, воскресенье, и я нахожусь на посту.

Нюша подняла голову с копытц.

— А правда, — сказала она. — Мне вообще ни разу ничего не платили.

— Тебе платят кормом, — сказал Паскаль с грелки.

— Корм это натуральная форма оплаты, — немедленно отозвался Феликс. — Она допускается, но не может превышать двадцати процентов от общей суммы. Кирилл Андреевич, подтверждаете?

— Подтверждаю, — сказал Денисов и тут же понял, что сделал.

— Значит, восемьдесят процентов личному составу не выплачиваются, — заключил комендант.

— Я это не в том смысле подтвердил! — сказал Денисов.

— Формулировка зафиксирована, — сказал Феликс.

Паскаль сел на грелке.

— Погодите, — сказал он. — Мне вот интересно. А эклеры считаются натуральной формой?

— Считаются, — сказал Феликс.

— Тогда у меня к учреждению серьёзные претензии, — сказал Паскаль. — Мне выплачивают один эклер в неделю. Один. При том, что за ночной переход, повлёкший утрату когтей, компенсация должна быть отдельной.

— Вношу в требования, — сказал Феликс.

— Куда вносите? — спросил Денисов.

Комендант развернулся к нему.

— Учитывая изложенное, — сказал он, — объявляю о создании первичной профсоюзной организации личного состава Покровского пет-пункта. Состав: комендант, единица «Свинья», единица «Хамелеон». Председатель, комендант. Возражения есть?

— Нет, — сказала Нюша.

— Воздерживаюсь, — сказал Паскаль. — В смысле, согласен, но пусть будет записано, что я воздержался.

— Постойте, — сказал Денисов.

— Требования, — сказал Феликс, не слушая. — Пункт первый. Компенсация за ночные подъёмы в натуральной форме, яблоки, единице «Свинья», из расчёта одно за подъём, с сохранением диетических ограничений.

— Двумя, — сказала Нюша.

— Одним, — отрезал Феликс. — Пункт второй. Компенсация за ночные подъёмы единице «Хамелеон»: эклер, с сохранением недельного лимита, установленного лечащим врачом по медицинским показаниям.

— Это грабёж, — возмутился Паскаль.

— Это компромисс, — сказал Феликс. — Пункт третий. Размещение в холле учреждения портретов личного состава в рамках, как признание вклада, поскольку денежная форма для нас неприменима.

— Каких портретов? — спросил Денисов.

— Фотографических, — сказал Феликс. — Мой в анфас.

— Мой в профиль, — сказала Нюша. — С правой стороны, я с правой лучше.

— Записывайте, Кирилл Андреевич.

Денисов посмотрел на журнал, поднял глаза на сову.

Поступить иначе он физически не мог. В графе «наблюдение» полагалось фиксировать всё существенное, обращение личного состава к дежурному под это подпадало, а не внести его означало нарушить порядок ведения журнала, который он же вчера и расписал на первой странице.

— Это же абсурд, — сказал Денисов.

— Это профсоюзное движение, — сказал Феликс.

Денисов взял ручку.

«03:30. Обращение личного состава. Комендант заявил о создании первичной профсоюзной организации. Требования, три пункта, изложены ниже. Принято к сведению дежурным, передаётся руководителю учреждения».

Все три пункта он записал полностью, с формулировками, потому что сокращать чужое обращение при внесении в журнал тоже нельзя, и внизу поставил подпись и время.

— Благодарю, — сообщил Феликс.

— Феликс, — сказал Денисов, откладывая ручку. — Вы понимаете, что Михаил Алексеевич это прочитает?

— Рассчитываю на это.

В четыре Нюша уснула прямо в проходе, Паскаль дремал на грелке, свесив с неё половину себя, Феликс смотрел в тёмное окно.

«04:00. Тишина. Личный состав спит, кроме коменданта. Замечаний нет».

Денисов налил последнюю кружку из термоса и нашёл место, на котором остановился.

В двадцать минут пятого над входной дверью звякнул колокольчик.

Денисов поднял голову.

Дверь была заперта на два оборота, он проверял её лично в полночь и записал это в журнал. Но у некоторых был свой ключ.

В холл вошла Смолина.

Она была в пальто, с сумкой через плечо, и на волосах у неё лежала изморось. Она закрыла за собой дверь, повернула ключ и только после этого посмотрела вглубь холла и увидела за стойкой Денисова.

Оба замерли.

— Кирилл? — сказала Смолина. — А почему ты?..