Говорить с ним словами было бессмысленно. Он их не различал и ответить не мог. Сделал я это потому, что человек, который работает молча, начинает додумывать.

Волна пришла в ответ на интонацию.

Она была слабее ночной и глуше, но собрана из того же самого. Темнота, спешка, и надо уходить.

Я отложил машинку и сел на пол.

Названия тому, что я собирался сделать, не было. Проверка на раздражитель, только подавал я его себе, а смотрел на зверя.

Сначала я подумал о еде, о миске с тёплой кашей, которую он вчера вылизал дочиста.

Фон не изменился.

Потом о Ксюше, о том, как она садится на пол и говорит своим голосом с придыханиями.

Фон стал ровнее и чуть теплее.

Дальше пошли грелки, лампа, повёрнутая в потолок, запертая дверь, за которой тихо.

Ничего.

Тогда я вызвал в памяти вчерашний холл. Приличное пальто, аккуратную стрижку, телефон, повёрнутый экраном к себе, и голос, который обещал заплатить любые деньги.

Волна ударила так, что я упёрся ладонью в пол.

Испуг я снимал с полусотни зверей в этой комнате и знаю, как он устроен, короткая вспышка, за ней спад и настороженность. Здесь спада не было. Всё, что у зверя оставалось, свернулось в одну точку и приготовилось умирать.

Я закрылся и посидел, пока не выровнялось дыхание.

Мшистый лежал, вытянув морду на лапы, и смотрел на меня.

— Понял, — сказал я.

Выводы я расставил в том порядке, в каком они годились для протокола.

Зверь бежал от человека, который вчера стоял в моём холле, называл его Графом и четыре раза заходил на то, чтобы забрать его домой сегодня же. Под мхом рубец от фиксатора, который носили месяцами, запись в реестре сделана на ту же фамилию.

По отдельности ни одно из этого ничего не доказывает. Вместе они складываются в картину, которую я обязан подтвердить или разрушить, и на это у меня есть тринадцать дней карантина.

Смолина вернулась с салфетками и остановилась в дверях, потому что я всё ещё сидел на полу.

— Что? — спросила она.

— Когда он приедет за зверем, я хочу, чтобы в холле в этот момент стояли двое, — сказал я. — Кроме меня.

— Он приедет через две недели.

— Он приедет раньше, — помотал головой я. — Такие приезжают раньше срока, чтобы посмотреть, не переменилось ли настроение.

Смолина положила салфетки на столик.

— Камеры пишут всегда, — сказала она.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому мне и нужны двое рядом. Запись показывает, кто что сделал, но не показывает, кто что понял. Если он начнёт говорить лишнее, я хочу, чтобы это слышали живые люди, которых потом можно позвать.

— Тогда одним из двоих буду я, — сказала Смолина.

Я не стал спорить.

Из всех, кто у меня есть, она одна умеет стоять в углу и запоминать разговор дословно, и её показания в любой инстанции весят больше моих, потому что за ней двенадцать лет Синдиката, а за мной год работы и подозрительно молодое лицо.

* * *

Тамара Ивановна приехала на такси и вошла в холл, обеими руками прижимая переноску к животу.

Любовь Степановна завела карту с торжественным видом.

Она достала новый бланк вместо распечатанного на обороте, взяла хорошую ручку и переспросила отчество дважды. Платный первичный приём по записи за последние недели у нас случался нечасто.

Старушка была маленькая, в вязаной кофте под пальто, и переноску на стол поставила очень осторожно.

— Открывайте, — указал я. — Доставать я его сам не буду.

Она откинула крышку.

Тапок сидел, вжавшись в дальний угол переноски, и не пошевелился. Войлочный сурок восьми лет, размером с крупного кота, с плотным серым покровом, который у здорового зверя лежит ровными валиками. Валики были на месте, и на этом хорошее кончалось.

— Он теперь всегда так, — сказала Тамара Ивановна.

Я подставил ладонь ко входу и стал ждать, через полминуты он вышел сам, потому что деваться было некуда.

Осмотр занял несколько минут.

Подушечки были сбиты до крови на всех четырёх лапах, ровно, без единого пореза. Так стирает лапы зверь, который шёл долго по твёрдому и не останавливался. Кожа на загривке при щипке расправлялась медленно, дёсны были бледные и сухие.

— Обезвоживание, — сказал я. — Он много прошёл и после этого почти не пил.

— Он и не ест толком, — сказала Тамара Ивановна.

— Это исправляется, — сказал я. — Лапы заживут за неделю, капельницу поставим сегодня, дома будете мазать и надевать на ночь носки. Физически с ним ничего страшного не произошло.

Она сидела на краешке стула и смотрела на меня.

— А голова? — спросила она.

Вот здесь начиналось то, ради чего она приехала.

— Расскажите ещё раз, — сказал я. — Как он вернулся.

— Скрёбся в дверь, — сказала Тамара Ивановна. — Я открыла, он вошёл и прошел мимо меня. Мимо. Он у меня восемь лет спит в ногах. А тут прошёл в ванную и залез за стиральную машинку, там щель у стены. И сидит.

— А ушёл он во сколько? — спросил я.

— В два, — сказала она. — Я на часы посмотрела.

— А вернулся когда? — спросил я.

— Так я опять на часы глядела, — сказала Тамара Ивановна. — Двадцать минут пятого. Я думала, всё, не придёт.

— Сколько уже сидит? — спросил я.

— Со вчерашнего дня, — сказала она. — Я его зову, а он не отзывается. Я ему миску туда ставлю, он ест, когда я выйду. Я туда фонариком посветила, а он весь дрожит. Он же уже старый. Я думала, он меня забыл.

Голос у неё держался ровно до последнего слова, а на нём она замолчала и стала смотреть в сторону.

Я приоткрылся.

От зверя шёл ровный сплошной шум испуга, без адреса и картинки.

Дальше я сделал то же, что в изоляторе. Подумал о старушке в вязаной кофте, о её руках на переноске.

Шум не усилился и не ослаб, и вот это как раз было важно, хозяйка не проходила у зверя ни по одной графе. Ни угроза, ни спасение. Она просто не участвовала в том, что с ним произошло.

— Он вас не забыл, — сказал я.

— Так, а что тогда? — спросила она.

— Он не помнит эти часы, — сказал я. — Вышел из дома, шёл, пришёл в себя неизвестно где, и между этими двумя точками у него ничего нет. Вас он не боится. Он боится того места в собственной голове, где должно лежать, что с ним было, и где пусто.

Тамара Ивановна помолчала.

— Как контузия, — сказала она.

— Похоже, — кивнул я.

— У меня муж такой пришёл, — сказала она. — Потом отпустило через полгода.

Я записал это в карту отдельной строкой, потому что она сказала точнее, чем сказал бы я.

— Что мне делать? — спросила она.

— Обрабатывать лапы два раза в день, я распишу, — сказал я. — Из щели за машинкой не вытаскивать, он сейчас выбрал себе единственное место, где ему не страшно, отнимать его нельзя.

— Так он там и останется, — сказала она.

— Не останется, — сказал я. — Отнесите туда его лежанку, поставьте так, чтобы он мог на неё лечь, не выходя из щели. Миску поставьте рядом, воду тоже. И сидите сами в ванной.

— Как это сидеть? — она не поняла.

— На табуретке, — сказал я. — С вязанием, по часу утром и вечером. Молча, не зовя его и не заглядывая за машинку. Пусть привыкнет, что вы рядом и ничего от него не хотите. Он выйдет сам, скорее всего ночью.

Она записывала за мной огрызком карандаша и дважды переспросила про мазь.

Капельницу мы поставили тут же. Зверь лежал под ней смирно, Тамара Ивановна всё это время держала палец у него на загривке, не гладя, просто касаясь.

Расплачивалась она у стойки.

Сумма вышла полная, с осмотром, инфузией и препаратами, и Любовь Степановна выбила чек и отсчитала сдачу.

Скидку я не сделал.

Было мгновение, когда я чуть не сказал Любе про пенсионный тариф, но я придержал. Пожилой человек, которому в такой ситуации срезают половину счёта, слышит одно, зверь безнадёжен, и врач не берёт денег за то, чего всё равно не будет. Я это видел в прошлой жизни столько раз, что научился останавливаться.

Полный счёт означает, лечим, будет результат, а в четверг на перевязку.

— В четверг, — сказал я ей на прощание. — И позвоните раньше, если он выйдет сам.

— Позвоню, — сказала Тамара Ивановна.

Она уехала, я вернулся в ординаторскую и записал на полях карты то, что имело значение.

Зверь поднялся в два часа ночи, на семнадцать минут раньше Паскаля. Встал он около трёх, как и все, то есть туда шёл примерно час, а обратно добирался почти полтора, потому что шёл уже сам, уставший и не по прямой.

* * *

Дверь на Гражданке открыли на второй звонок.

Мужчина был лет тридцати пяти, помятый, в свитере с растянутым воротом. В правой руке он держал телефон.

— Из клиники? — спросил он. — Заходите. Роман.

— Ксения, — отозвалась Ксюша.

В квартире было прибрано и пусто. На кухне стояла кружка с недопитым чаем, а в коридоре у стены стояли две миски и лежанка с продавленной серединой.

— Он здесь спал? — спросила Ксюша.

— Всегда, — сказал Роман. — Я ему в комнату таскал, а он обратно в коридор.

Ксюша достала блокнот и стала записывать. Место лежанки, стена справа от двери, окно кухни на ту сторону двора.

— Он дверь сам открывает? — спросила она.

— Сам, — сказал Роман. — Внутреннюю лапой поддевает, я замок так и не поменял. Подъездная тоже не закрывается второй год.

— Вы спали? — спросила она.

— Спал, — сказал он. — Проснулся, а его нет.

— Откуда вы знаете, когда он вышел? — спросила Ксюша.

Роман сел за стол и повернул к ней телефон.

— Камера пишет, — сказал он. — Я у соседа выпросил.

На записи был серый мутный подъезд снаружи. Дверь приоткрылась, из щели выбралось приземистое тело, спустилось по ступенькам, не задержавшись ни на одной, и пошло по двору.

Ксюша смотрела и держала палец над кнопкой.

Зверь шёл ровно.

Он не обнюхал ни один куст, не свернул к машинам, не притормозил у мусорных баков, возле которых тормозит любой зверь. Он прошёл двор по прямой, мимо детской площадки, и вышел в арку.

— Куда это? — спросила Ксюша.

— На Пискарёвский, — сказал Роман. — Через арку и всё, прямо. Он туда никогда не ходил, мы всегда в другую сторону гуляли, там сквер.

— То есть он пошёл на север.

— На север, — сказал он.

Ксюша отмотала запись, посмотрела ещё дважды и записала отдельной строкой, что зверь ни разу не оглянулся на дверь.

Про предыдущие сутки Роман сказал, что всё было как всегда. Ел, гулял вечером, спал.

— У меня всё, — сказала Ксюша и закрыла блокнот.

Она встала, Роман встал вместе с ней, и в коридоре, уже у двери, он вдруг посмотрел на неё так, что она остановилась.

— Скажите, — сказал он. — Есть шанс?

Ксюша молчала.

Она умела говорить с людьми, у которых зверь на столе, и с теми, у кого зверя уже нет. Ни одной фразы она сейчас произнести не могла, потому что этот человек вторые сутки спал одетым и держал телефон в руке на случай звонка.

— Я не знаю, — ответила она. — Правда не знаю. Мы такого раньше не видели.

Роман кивнул.

— Но мы этим занимаемся, — решительно добавила Ксюша. — Прямо сейчас. И если мы найдём хоть что-то, я сама вам позвоню, в любое время.

Роман закрыл за ней дверь.

Вниз по лестнице Ксюша шла быстро, повторяя про себя цифры номера одну за другой, потому что пока считаешь цифры, лицо держится.

* * *

Вернулась она к семи, карта к этому времени была развёрнута на столе в смотровой.

Стояло на ней то же, что и вчера. Наша клиника с двумя метками, красной и синей, потому что отсюда ушли двое. Пустырь. Зелёный пунктир, которым Ксюша отметила, откуда вышел Мшистый. Днём я добавил ещё одну метку, квартиру Пахомова.

Собрались все. Смолина, Денисов, Ксюша, Саня, приехавший из кафе с ящиком и не успевший занести его в подсобку. Любовь Степановна принесла чайник, поставила его на подоконник и осталась в дверях. Феликс слушал с антресоли в коридоре, не показываясь. Пуховик лёг под стол.

С полки спустился Паскаль и подошёл к столу сам, впервые с той ночи. Он влез на угол карты, посмотрел на метки обоими глазами и остался сидеть.

— Дописывай, — сказал я. — Две новые.

Ксюша взяла маркеры и поставила Тамару Ивановну за парком, а следом Гражданку, и от неё провела линию строго на север, по записи с домофона.

— А эта чья? — спросила она, показав на новую метку.

— Пахомова, — сказал я. — И здесь оговорка. Адрес взят из бланка, который он заполнял у нас. Улицу он на середине зачеркнул и вписал другую, номер дома поставил не сразу. Я этой точке не верю.

— Тогда убираем? — спросила она.

— Держим, — сказал я. — И помним, что она может стоять не там. Убрать её мы всегда успеем, а если она окажется настоящей и мы её не нанесли, мы потеряем день.

Мы встали над картой.

— Сначала время, — сказал я. — Все, кто снялся с места в последнюю ночь, сделали это в один и тот же час. Паскаль у нас, зверь на Гражданке, сурок за парком. Разница между ними считается минутами, и это уже не совпадение.

— А Мшистый? — спросил Саня.

— Со слов хозяина, той же ночью, — сказал я. — Хозяину я не верю, но здесь ему врать незачем, он это сказал, еще не поняв, о чём мы спрашиваем.

— А Нюша? — спросила Ксюша.

— Нюша выпадает, — сказал я. — Другое утро, время суток, другая длительность. Её мы держим отдельной строкой и в общий ряд не суём.

Денисов записывал.

— Дальше выключение, — сказал я. — Паскаль встал на пустыре около трёх. Сурок вернулся домой в двадцать минут пятого, обратная дорога у него заняла час двадцать, значит, повернул он около трёх, в ту же минуту, что встал Паскаль. Мшистый вышел из состояния на пустыре тогда же. По одному их никто не отпускал. Выключили всех разом.

— Значит, таймер, — сказал Денисов.

— Да, — согласился я и взял линейку.

Дальше я собирался сделать то же, что делал вчера. Продлить лучи вперёд, добавить два новых и посмотреть, как они лягут на ту точку между полем и садоводствами.

Я приложил линейку к синей линии. Затем к линии с Гражданки.

— Михаил Алексеевич, — обратилась Смолина.

Я поднял голову.

Она стояла с другой стороны стола, чуть наклонив голову, и по лицу было видно, что она третий раз перечитывает про себя одно и то же и не верит.

— Вы лучи не туда ведёте, — сказала она.

— В смысле?

Смолина поставила палец на нашу клинику.

— Здесь у вас две метки, — сказала она. — Красная и синяя. Оба зверя вышли из одного здания. Из одной двери, если совсем точно.

— Из одной, — сказал я.

— Красная пошла на юго-восток, — сказала Смолина и провела пальцем. — Синяя на север. Вперёд эти две линии расходятся. Они никогда не сойдутся. Из одной точки два расходящихся луча вперёд не пересекаются.

Она подняла палец и вернула его обратно на клинику.

— Сойтись они могут только в одном месте, — сказала Смолина. — Здесь. Там, откуда вышли.

В смотровой стало тихо.

Я смотрел на карту, мне понадобилось какое-то время, чтобы признать очевидное.

Вчера я стоял над этим столом и продлевал линии карандашом, пока они не сошлись. Синюю за пустырь, красную за промзону, зелёную обратно, в ту сторону, откуда пришёл Мшистый. Они сошлись, я обвёл точку и построил на ней теорию.

Всю прошлую жизнь я разносил ординаторов за то, что они сначала ставят диагноз, а потом подбирают под него анализы. Вчера я сделал ровно это, на вторые сутки без сна, стоя перед четырьмя людьми, которые мне поверили.

— Екатерина Андреевна права, — сказал я. — Я ошибся.

Денисов перестал писать.

— Точки между полем и садоводствами не существует, — сказал я. — Я её нарисовал сам. Я взял три линии, продлил каждую в ту сторону, в какую было удобно, и получил пересечение, которое получил бы с любыми тремя линиями, если тянуть их достаточно долго. Точки сбора нет.

— Так, а куда они шли? — спросил Саня.

Я посмотрел на карту заново, уже без линейки.

Из нашей двери выходили две линии и расходились. Оставались три, и каждая из них начиналась у чужого дома. Я повёл пальцем по той, что шла с Гражданки строго на север, по Пискарёвскому, и палец пришёл в наш квартал. Я повёл по линии от парка, той, где сурок развернулся на полдороге. Она легла рядом.

Третью вести было незачем. Мшистый прошёл её сам и встал в кустах на пустыре.

— Они сходятся, — сказал я. — Только не там, где я вчера рисовал.

— А где? — спросил Денисов.

Я поставил карандаш на нашу метку.

— Здесь, — указал я. — Трое шли сюда. Зверь с Гражданки, сурок за парком и Мшистый. Ни один не дошёл, всех выключили по дороге, и Мшистого выключило на пустыре в ту же минуту, что Паскаля.

— Погодите, — сказала Смолина. — Паскаль на этот пустырь пришёл отсюда.

— Пришёл, — сказал я. — А Мшистый шёл к нам и встал на том же месте. Они встретились в одной точке, потому что двигались навстречу друг другу.

Никто не сказал ничего.

Пять линий и одна точка, и стрелки на них смотрят в противоположные стороны. Двоих отсюда гнало, троих сюда вело, и делалось это в одну ночь, и кончилось в одну минуту.

— Значит, дело не в том, куда они шли, — сказала Смолина.

— Дело в том, что все пятеро привязаны к одному адресу, — понял я.

Ксюша стояла над столом и смотрела на карту, я видел, как она ведёт глазами от точки к точке, от Гражданки к парку, от парка к нам, и как она возвращается на нашу метку и остаётся на ней.

Потом она подняла голову.

— Михаил Алексеевич, — осторожно сказала она. — Что им нужно от нашей клиники?