Про предупреждение я решил в первое мгновение, оно оказалась нервным.

Волна шла секунд двадцать, слов в ней не было. Была темнота, в которой ничего не разобрать, спешка, от которой сводило рёбра, и позади что-то громко и по-человечески кричало. Всё остальное упиралось в одно, уходить, пока держат лапы.

Я стоял, держась за край стойки, и разбирал это на составные части.

Опасности в клинике не было. Дверь заперта, Феликс на спинке стула не шевелился, Пуховик в стационаре не издал ни звука, а он поднимает всех раньше меня. Значит, происходило это внутри зверя.

Я взял ключ и открыл изолятор, стараясь не греметь.

Мшистый лежал между грелками там же, где я его оставил вечером. Бок ходил слишком часто для спящего, передние лапы дёргались короткими рывками, как у собаки, которой снится бег. Выстриженный участок белел в темноте.

Он спал.

Волна шла из сна и была сильнее всего, что он передавал мне днём, потому что наяву он себя держал.

Я присел у лежанки и негромко назвал его по имени.

Зверь дёрнулся всем телом, поднял голову, открыл глаза, и ужас оборвался. На его месте пошло привычное виноватое бормотание. Он извинялся за то, что разбудил, и за то, что от него столько шума.

— Спи, — сказал я. — Всё в порядке.

Он опустил морду на лапы и закрыл глаза, я посидел рядом ещё какое-то время, пока дыхание не выровнялось.

Я запер дверь и вернулся к блокноту.

Строку, на которой закончил, я перечёркивать не стал. Ниже я написал отдельно, крупно, чтобы утром увидеть сразу.

«Он убегал».

Потом посмотрел на эту строку и дописал вторую.

«Остальные шли вперёд ровным шагом. Этот бежал в панике. Не сходится».

Нюша шла шесть часов, не сбиваясь и не оглядываясь, и когда Саня встал у неё на дороге, она продолжала перебирать копытцами, упираясь ему в кроссовок. Паскаль шёл так же. Зверь в изоляторе видел во сне бегство.

Я подчеркнул это дважды, потому что расхождение в наблюдениях стоит дороже совпадения.

До рассвета я поставил ещё несколько отметок, и все они были пустые.

Окно из чёрного сделалось серым, а после белым. Из стационара донеслось сопение, за ним стук копытец и голос Нюши, потребовавшей объяснить, до каких пор её будут держать взаперти.

Я закрыл блокнот.

Двое суток почти на пяти часах сна тело держит легко. Голова у меня при этом была тяжелая, и она знала, что легко будет ровно до того момента, когда станет поздно.

* * *

Смена собралась к половине девятого, Любовь Степановна первым делом поставила передо мной кофе и посмотрела так, что кружку я взял без разговоров.

— Михаил Алексеич, — сказала она. — Вы на себя в зеркало-то глядели?

— Не успел, — честно ответил я.

— И не глядите, — сказала она. — Расстроитесь.

Я допил и подождал, пока все соберутся в холле.

Все подошли. Денисов с папкой, Смолина в халате, Ксюша с блокнотом, Саня с ящиком инструментов, который он собрал ещё вечером. Феликс сидел на антресоли, Нюша встала у стойки.

— Короткое объявление, — сказал я. — Ночь я сегодня отсидел в клинике, делать это дальше не буду.

Ксюша подняла голову.

— Геройство тут ни при чём, — сказал я. — Наблюдатель на третьи сутки без сна пропускает ровно то, ради чего сидит, а потом полдня доказывает себе, что ничего не было. Мне такой наблюдатель не нужен, вам такой главный врач тоже.

— Что предлагаете? — спросил Денисов.

— График, — сказал я. — По одному человеку на ночь. Дежурный не спит, сидит в холле при дежурном свете и ставит отметку в журнал каждые полчаса, даже если ничего не происходит. Пустая отметка, это тоже наблюдение.

— А если происходит? — спросила Ксюша.

— Тогда будишь меня первым, — сказал я. — Смолину с Денисовым не трогаешь и сама не разбираешься.

— Я беру первую, — сказал Саня.

Он сказал это, не дав мне закончить фразу, и по нему было видно, что решил он ещё до объявления.

— Вторую я, — подняла руку Ксюша.

— Бери, — сказал я. — Дальше по кругу, и я там наравне со всеми.

Денисов открыл папку и достал чистый лист.

— Тогда вопрос по табелю, — начал он. — У нас в положении об оплате прописан полуторный коэффициент за ночные часы, и с первой же ночи я обязан его начислять, иначе при проверке это будет неоформленная переработка.

— Начисляй, — кивнул я.

— Тогда мне нужен приказ, — сказал Денисов. — Один лист, с датой и с вашей подписью. Сделаю к обеду.

— Люба, а вы? — спросила Ксюша.

Любовь Степановна вытерла руки о фартук.

— Та шо я, — сказала она. — Мне ночью сидеть, только давление портить, я в мои годы и днём-то не всегда. Но кормить дежурного я буду. С вечера термос с горячим и бутерброды, это за мной, и никто тут больше на кухню не лезет.

— Принято, — сказал я.

От стойки послышалось решительное сопение.

— Внесите меня в график, — сказала Нюша.

— Нюша, — начал я.

— Я хочу сидеть в засаде, — сказала она. — Я тихая, умею не шевелиться, я вон вчера под дверью полчаса лежала и ни разу не двинулась. И меня в темноте не видно.

С антресоли раздалось короткое хлопанье крыльев.

— Отказано, — сказал Феликс.

— Почему это? — спросила Нюша.

— Единица, подвергшаяся воздействию, к несению караульной службы не допускается, — сказал комендант. — Основание, устав. Караульный, который сам может уйти с поста, караульным не является.

— Тогда внеси это в мою справку, — сказала она.

— Что именно? — спросил Феликс.

— Что я отстранена, — сказала Нюша. — По инвалидности. Пусть будет написано, что я хотела, а меня не пустили по состоянию здоровья.

— Формулировку подготовлю к вечеру, — сказал комендант.

— С занесением, — сказала Нюша и ушла к миске.

Денисов дождался, пока в холле станет тихо.

— И последнее, коротко, — сказал он. — Третий запрос я закрыл. Первый и второй висят, по ним срок идёт, и через восемь дней я обязан отдать ответы, иначе она получает право на внеплановый выход. Я это держу, просто чтобы вы помнили, что оно есть.

— Помню, — сказал я.

* * *

За билеты мы сели после того, как разошлись утренние приёмы.

Денисов положил передо мной распечатку, сел напротив, надел очки и стал похож на человека, который сдаёт собственный экзамен.

— Работаем так, — обозначил он. — Я читаю вопрос дословно, как он будет звучать у комиссии. Вы полностью отвечаете. Я отмечаю места, где вы уходите от формулировки.

— Читай, — сказал я.

Первый билет был про допуск к самостоятельной работе в закрытом контуре, и я ответил.

— По сути верно, по форме нет, — сказал Денисов. — Вы сказали «пускать никого нельзя». В ответе должно звучать «допуск ограничен кругом лиц, определённым приказом руководителя учреждения».

— Это одно и то же, — хмыкнул я.

— Для протокола нет, — сказал Денисов. — Комиссия слышит бытовую речь и ставит вопрос повторно, а каждый повторный вопрос, это минус в графе «владение нормативной базой».

Второй билет был про журнал учёта сильнодействующих препаратов, здесь я заговорил нужным языком с первой фразы, потому что вёл такой своими руками десять лет.

— Третий, — сказал он. — Многоствольные эфирные сети, каскадные сбои, порядок действий оператора.

Я начал отвечать и остановился на середине фразы.

Смолина в это время стояла у окна и разбирала карты, Ксюша сидела за стойкой в двух шагах, дверь была открыта. Лучшего состава для этого разговора я бы не собрал. Откладывать дальше означало соврать всем троим ещё на день.

— На третий я отвечу, но сначала вы кое-что узнаете, — сказал я. — Позавчера, когда Дронов дал рекомендацию, он поставил условие. Я вам его не передал.

Денисов снял очки.

— Условие такое, — сказал я. — На комиссии я обязан изложить метод разрыва сети на автономные контуры и заявить его своим. Как собственную разработку, от первого лица. И там же, при комиссии, опровергнуть четыреста двенадцатую страницу учебника, по которому эти люди учились.

— Чьего учебника? — спросила Ксюша.

— Его, — сказал я. — Дронова.

В ординаторской стало тихо.

Денисов положил очки на стол.

— Значит так, — вздохнул он. — Первое, что произойдёт, я вам скажу заранее. Как только вы произнесёте «мой метод», кто-нибудь из комиссии спросит, откуда у двадцатиоднолетнего врача без категории метод, до которого не дошли в Синдикате. И вопрос этот будет совершенно законный.

— Знаю, — сказал я.

— Вы не знаете главного, — сказал Денисов. — Отвечать на него нечем. Публикаций у вас нет, научного руководителя тоже, лаборатории за вами не стоит. Единственное, что у вас есть, это выжившая пациентка в закрытом крыле, о которой на комиссии нельзя произносить ни слова. Вы сами это говорили. Если вы промолчите, вас завернут по этике, и это хуже, чем провал по теории, потому что этику пересдают через год.

— А если он не станет заявлять? — спросила Ксюша.

— Тогда его не пустят на высшую, — сказала Смолина.

Она отложила карты и подошла к столу.

— Дронов жесток по форме, — сказала она. — По существу он прав, и я скажу почему. В двадцать один год на высшую категорию не проходят по стажу, стажа у вас нет. Проходят по вкладу. Комиссии нужно предъявить что-то, чего до вас не было, иначе она физически не сможет обосновать решение в протоколе. Вклад у вас есть ровно один, и это метод.

— Он не мой, — облзначил я.

— Он ваш, — сказала Смолина. — Вы его применили первым. Всё остальное, разговор о том, кто на чьи ошибки посмотрел.

Ксюша всё это время слушала, переводя взгляд с одного на другого, и не выдержала.

— Я, наверное, глупость скажу, — начала она.

— Говори, — сказал я.

— Я не понимаю, в чём проблема, — сказала Ксюша. — Метод работает. Гидра жива, она вчера стояла и ела сама, вы же нам рассказывали. Какая комиссии разница, откуда он взялся, если из-за него зверь остался жив? Пусть его хоть таксист придумал.

Ответить ей было нечем.

В том мире, где живёт Ксюша, метод оценивают по тому, кого он вытащил. У комиссии его оценивают по фамилии, которая стоит первой, потому что от неё зависят публикации, патенты и очередь на кресло заведующего. Объяснять это ей я не стал, хотя поняла бы она прекрасно.

— Никакой, — сказал я. — Разницы никакой. Просто спрашивать будут не про это.

Денисов надел очки обратно и придвинул распечатку.

— Тогда меняем план подготовки, — сказал он. — Я беру формулировки и нормативку, четыре блока по дням, как договаривались. Но третий билет вы теперь отвечаете как автор, и это отдельная работа.

— Хирургию беру я, — сказала Смолина. — Начнём сегодня после приёма. Я достаточно сидела в этих комиссиях с той стороны стола и знаю, куда они бьют.

— И куда? — спросил я.

— В границы применимости, — сказала Смолина. — Спросят, при каком числе стволов метод перестаёт работать. Ответа у вас нет.

* * *

Ксюша положила блокнот на стол между распечаткой билетов и картой.

Блокнот был исписан с двух сторон, с загнутыми уголками и колонкой галочек на полях, и открыла она его сразу там, где начинался отбор.

— Девятнадцать номеров, — сказала она. — Всего заявок по пропажам мне назвали двадцать шесть. Под оба ваших признака попали три.

— Читай по порядку, — велел я.

— Первый, соседний район. Заявку приняли в приюте со слов соседки, хозяев на месте не было. Кто открывал дверь и когда, никто не помнит, направления тоже никто не видел. Я его отложила.

— Правильно.

— Второй, Гражданка, — продолжала она. — Мужчина, зовут Роман. Зверь ушёл в ту самую ночь из квартиры, дверь на площадку он открывает лапой. Хозяин с тех пор не спит и обзванивает всё подряд. Не нашли.

— Дальше, — сказал я.

— Третий, — сказала Ксюша, и на этом слове голос у неё изменился. — Тамара Ивановна, семьдесят лет, частный сектор за парком. Войлочный сурок по кличке Тапок, восемь лет. Ушёл сам той же ночью. И вернулся.

Денисов поднял голову от бумаг.

— Как вернулся? — спросил он.

— Сам, — сказала Ксюша. — Под утро приполз и скрёбся в дверь. Она и звонит-то не для того, чтобы искать. Просто он вернулся другим.

Я взял блокнот и прочитал её записи.

Записывала она хорошо, со слов хозяйки и без пересказа. Зверь встал ночью, подошёл к двери и начал скрестись. Она открыла, решив, что ему надо во двор, он вышел, не оглянувшись. Вернулся сам, спустя время, и с тех пор в ногах у неё не спит.

— Он приоритет, — сказал я.

— Почему он? — спросил Денисов. — Вернувшийся ведь уже дома. Второй до сих пор где-то на улице.

— Потому что он единственный, кто прошёл маршрут от начала до конца, — сказал я. — Остальные наши наблюдения обрываются посередине. Нюшу мы взяли руками, Паскаль встал на пустыре, Мшистого подобрали в кустах. Своим ходом никто не вернулся. А этот вышел, прошёл, встал и пришёл обратно, и на нём первом видно, чем всё это кончается.

Смолина кивнула.

— И он живой свидетель состояния после, — сказала она. — Осмотреть надо сегодня.

— Ксюша, звони, — сказал я. — При нас, на громкой.

Она набрала и переключила динамик.

Трубку сняли, голос был тихий и настороженный, как у человека, которому по телефону в основном врут.

Ксюша представилась, назвала клинику и сказала, что они звонили вчера по объявлению.

— Да-да, — сказала Тамара Ивановна. — Я помню. Я вам, наверное, лишнего наговорила, вы уж простите старуху.

— Вы ничего лишнего не сказали, — ответила Ксюша. — Мы хотим его посмотреть. Сегодня после обеда сможете приехать?

В трубке помолчали.

— А это дорого? — спросила Тамара Ивановна.

— Осмотр по прейскуранту, — сказала Ксюша и посмотрела на меня.

Я кивнул.

— Приеду, — сказала старушка. — Я его в переноске повезу, он теперь на руки не идёт.

Ксюша положила трубку и записала время в журнал.

— Теперь второй адрес, — сказал я. — Гражданка. Поедешь ты.

— Одна? — спросила Ксюша.

— Одна, — сказал я. — Ты умеешь разговаривать с людьми в таком состоянии лучше всех нас, и тебя он впустит. Записывай, что мне нужно.

Она перевернула страницу.

— Первое, точное место, где зверь спал, — сказал я. — Где именно стояла лежанка и в какой стороне от неё окно. Второе, когда он вышел и откуда хозяин это знает. Третье, направление. Куда он пошёл от подъезда и чем это подтверждается, домофон, магазин напротив, парковка.

— И ещё одно, — сказала Смолина. — Спросите, что зверь делал в предыдущие сутки.

— Записала, — сказала Ксюша. — Я поеду сразу, он дома, с работы отпросился.

— Возьми такси, — сказал я. — Из кассы.

Она собралась, натянула куртку и вышла, а я взял из шкафа лоток с машинкой и пошёл в изолятор.

* * *

Саня приехал в кафе с ящиком.

Достался он ему от отца вместе с квартирой и долгами, и вёз его Саня через полгорода в автобусе, потому что стамеска у Марины была тупая, а объяснять ей это он не собирался.

Порог он снял за десять минут.

Марина вышла из кухни, встала в трёх шагах и стала смотреть, как он работает. Про инструмент она ничего не сказала, про стружку на свежем настиле тоже. Постояла и ушла обратно.

Саня выдохнул только тогда, когда за ней закрылась дверь.

Он уже понял за эту неделю, как здесь устроено. Если Марина стоит и молчит, всё делается правильно, а если бы неправильно, он услышал бы об этом сразу и в подробностях.

Старую планку он выкинул, выстрогал новую из обрезка, оставшегося от настила. Снял лишнее, примерил, снял ещё и приложил снова. На четвёртый раз он с нажимом провёл ладонью по стыку и нигде не запнулся.

Он сел на корточки и посмотрел на порог сбоку, на просвет. Щели не было.

Саня собрал стружку в пакет и вытер пол.

Марина пронесла через зону поднос с посудой, вернулась за вторым и в третий раз прошла уже с пустыми руками.

— Нормально сделано, — сказала она.

Саня кивнул и стал складывать инструмент.

Марина взяла тряпку и начала протирать соседний столик, стоя к нему спиной.

— Ты не думай, — сказала она. — У нас девки тебя уважают.

— За что? — спросил Саня.

— Порог тут ни при чём, — сказала Марина. — Говорят, ты у своего Михаила как правая рука. Что тебе всё поручают. Решала, говорят.

Саня почувствовал, как у него горят уши, и начал очень внимательно укладывать стамески по гнёздам, хотя они и так лежали правильно.

— Да ну, — сказал он. — Я санитар.

— Ага, — сказала Марина. — Санитар.

Она перешла к следующему столику.

Саня закрыл ящик, застегнул куртку и сунул руку в карман, проверяя ключи.

Пальцы наткнулись на свёрток.

Крафтовая бумага смялась за эти дни по углам, бечёвка держалась. Он вытащил свёрток, положил на раскрытую ладонь и постоял какое-то время.

Момента опять не было.

Сегодня она уехала, вернётся вечером усталая, а подходить с этим к человеку, который весь день ездил по чужим квартирам, глупо. Завтра тоже найдётся причина. Он это понимал и всё равно убрал свёрток обратно в карман.

Марина видела этот жест целиком.

Она ничего не спросила.

* * *

Второй участок я взял на боку, ниже первого.

Зверь вёл себя спокойнее, чем вчера. Он не вздрогнул на иглу, лежал так, как лежит пациент, который на второй раз уже знает порядок действий.

Первый участок выглядел прилично.

Мокнущее ушло, обе точки нагноения подсохли, краснота осталась по краю. Мазь работала, и значит, можно было идти дальше, по участку в день, не рискуя обвалить ему теплообмен.

Ксюши рядом не было, зверя мне придерживала Смолина. Халат она сменила на карантинный ещё в коридоре, натянула перчатки, не дожидаясь напоминания.

— Значит, ты убегал, — сказал я ему вслух, когда она вышла за стерильными салфетками.