Такси высадило меня у крыльца, и я увидел, что у клиники уже стояла чистая недешёвая машина, брошенная поперёк проезда тем, кто торопился.

В холле у стойки стоял мужчина лет сорока в приличном пальто. Стрижка у него была аккуратная, телефон он держал экраном к себе и не убирал. Ксюша заполняла карточку. Смолина стояла в дверях смотровой, скрестив руки, и в разговоре не участвовала.

— Вот и Михаил Алексеевич, — представила меня Ксюша. — Главный врач.

Мужчина повернулся ко мне.

— Пахомов, — сказал он. — Сергей Витальевич. Ох, спасибо вам. Я вам сейчас всё оплачу, вы даже не представляете, я с ночи не сплю.

Он подошёл и протянул тёплую сухую руку.

— Как он? — спросил Пахомов. — Живой хоть?

— Живой, — сказал я. — Расскажите, как он пропал.

— Да как! — Пахомов развёл руками. — Сегодня ночью вывел его во двор, у нас двор закрытый. Отвернулся на минуту, поворачиваюсь, нет его. Я до утра потом ходил и звал.

— Он на кличку идёт?

— Всегда шёл, — ответил он. — Граф, я его Графом зову, он с полуслова понимает.

Я посмотрел на Ксюшу.

— Сходится, — сказала она. — Вид, год постановки на учёт, владелец. Клички в реестре нет, поле пустое.

— Так я и не вносил, — сказал Пахомов. — А надо было?

— Вносят обычно. Но не обязаны.

Он засмеялся, смех вышел длиннее нужного. За разговор он трижды посмотрел мимо меня, на дверь бывшей студии.

— Слушайте, — сказал Пахомов. — Давайте я его сейчас заберу, а? У меня машина внизу, там тепло, я его быстро довезу. Он же там один, он же с ума сходит без меня.

— Не сходит, — сказал я. — Он спит между двумя грелками и с утра поел.

— Ну всё равно, дома-то ему лучше.

— Сергей Витальевич, ваше животное поступило ночью, с улицы, с неизвестным анамнезом, — сказал я. — Такой зверь проходит карантин четырнадцать суток, изолятор уже развёрнут. До конца срока он не передаётся никому, включая владельца.

— Так я же владелец!

— Поэтому я вам и объясняю, — сказал я. — Другого бы я уже проводил до двери.

Пахомов посмотрел на телефон в своей руке, будто там могло быть написано возражение.

— Я сам уколы умею ставить, мне покажите, я всё сделаю.

— Дело не в уколах.

— Я приплачу за домашнее наблюдение. Приезжайте ко мне, сколько скажете, столько и заплачу.

— Деньги тут ни при чём, — сказал я.

— Ну хоть на выходные! Он же скучает.

Четвёртый заход, и все четыре про то, чтобы забрать сегодня. Чем зверь болен, он не спросил ни разу.

— Сергей Витальевич, ваше животное истощено, — сказал я. — Рёбра пересчитываются, и это не одна ночь на улице. Расскажите, чем вы его кормили.

Пахомов замолчал.

Я держал паузу, потому что после такого человек либо рассказывает, что случилось у него дома, либо ничего не говорит.

— Он у меня привередливый, — сказал Пахомов. — Не ел ничего. Я и корма менял, и с ложки давал.

— Понятно, — сказал я.

За моей спиной Ксюша очень аккуратно положила ручку на стойку, и я знал, чего ей это стоило.

— Значит, две недели, — сказал Пахомов.

— Две недели, — подтвердил я.

— Да, конечно. Закон есть закон, — сказал он, и на этом всё кончилось, хотя минуту назад он заходил на цель в четвёртый раз. — Что мне подписать?

Ксюша дала ему бланк.

Заполнял он стоя и на строке с адресом остановился: написал название улицы, зачеркнул, вписал другое, а номер дома поставил не сразу.

— Переехал недавно, — сказал Пахомов, не поднимая головы. — Всё путаю.

— Бывает, — сказал я.

Он расписался, отдал бланк и убрал в карман собственную ручку.

— Тогда я через две недели.

— Мы позвоним заранее, — сказал я.

Пахомов кивнул, попрощался со всеми сразу и вышел.

Он не спросил, можно ли взглянуть через стекло, не оставил ни подстилки, ни еды, и, судя по звуку со двора, завёл машину сразу после того, как за ним закрылась дверь.

Ксюша дождалась, пока звук уйдёт со двора.

— Михаил Алексеевич, — начала она.

— Говори, — сказал я.

— Я так боялась, что вы его отдадите, — сказала Ксюша. — У меня руки под стойкой тряслись. Он же врёт. Он про еду начал, а сам ни разу не спросил, чем зверь болен, я считала! И этот след под мхом…

— Я знаю, Ксюша, — сказал я.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь у нас две недели, — сказал я. — Мы успеем узнать всё, что нужно, и я успею подготовить бумаги. Ты молодец, что промолчала.

Смолина отклеилась от косяка.

— Адрес он вписал со второй попытки, — сказала она.

— Заметил.

* * *

Олеся пришла в восьмом часу, и в этот раз с ней пришла кастрюля.

— Борщ, — объявила она, ставя её на стойку. — Марина отдала половину, у неё сегодня на новую позицию все кинулись, а борща сварили на полный день. Тарелки где?

Тарелки нашлись, и двадцать минут клиника ела.

— Настил приняли окончательно, — сказала Олеся, разливая. — Марина сегодня ходила по нему с гружёным подносом и сказала, что он не играет и не скрипит.

Саня выпрямился над тарелкой.

— А порог? — спросил он.

— А порог она тебе оставила, — сказала Олеся. — Ждёт завтра с утра и просила передать, что инструмент у неё свой.

— Я всё равно свой возьму, — сказал Саня. — У неё стамеска тупая, я видел.

— Вот сам ей это и скажи, — сказала Олеся.

— Не, — сказал Саня. — Я лучше молча переберу.

Кувалду он повёл во двор в половине девятого.

Я вышел на крыльцо с тарелкой, потому что походку надо было посмотреть своими глазами, а не по докладу.

Пёс прошёл круг вдоль стены целиком, ставя правую заднюю полностью, он остановился один раз у мусорных баков по собственной надобности.

— Восемь минут, — сказал Саня. — Круг без остановки. Ну то есть с одной, но он там нюхал.

— Записывай отдельно время прогулки и число полных опор, — сказал я. — Мне это через неделю понадобится для схемы.

— Уже пишу, — сказал Саня и вытащил из кармана сложенный вчетверо тетрадный лист, разлинованный от руки, с колонками и датами.

Я посмотрел и вернул, ничего не сказав, потому что человек, который год назад путал бинт с марлей, сейчас вёл нормальный лист наблюдений, и хвалить его вслух означало испортить дело.

В холле Ксюша разбирала на стойке коробку с одноразовыми пелёнками.

— Ксюх, ты бы эти не брала, — сказал Саня. — Бери которые с зелёной полосой, они на грамм плотнее, а стоят так же.

— Откуда ты знаешь, что на грамм? — спросила она.

— Я коробки таскаю, — ответил Саня. — И про них всё знаю. Ну возьми в следующий раз с зелёной.

— Возьму.

Разговор был пустой и за трое суток первый, в котором они не спотыкались на паузах. Правую руку Саня при этом всё время держал в кармане куртки, и куртку он на ужин так и не снял.

Я сел за угловой стол и достал двенадцать страниц Вени.

Читал я их сорок минут, с карандашом.

Обзор литературы он собрал за одну ночь, пятнадцать источников, и по каждому короткая ремарка о том, где именно автор ошибся. Описание сети шло с той самой схемой, которую он рисовал на доске по памяти.

На девятой странице стояла фраза, из-за которой я отложил карандаш.

«Термин лабиринт, употребляемый в отношении многоствольной эфирной сети, представляется неудачным, поскольку лабиринт предполагает существование верного пути. При каскаде верного пути не существует, и задача оператора состоит не в поиске выхода».

Заикающийся парень в халате не по размеру писал текстом человека, который лет двадцать читает лекции.

Я сделал одиннадцать пометок, из них три по существу. В одной он приписал мне намерение, которого не было, я тогда просто дотянулся до двух точек из трёх, а третью отдал ему, потому что рук не хватило.

Денисов подошёл в десятом часу и положил передо мной распечатку.

— Билеты, — сказал он. — Программа этого сезона, сорок вопросов, я разбил их на четыре блока по дням.

— Штамп сняли? — спросил я.

— Завтра сниму, — сказал Денисов. — Справка четыре-бэ, час работы.

— Хорошо, — сказал я.

— Давайте завтра сядем, с утра, до приёма, — сказал он. — Я читаю вопрос, вы отвечаете, а я отмечаю, где вы уходите от формулировки.

— Завтра, — согласился я.

Про условие Дронова я снова промолчал.

Говорить об этом надо было в начале разбора, с билетами на столе, а не в десятом часу вечера, когда человек второй день живёт на красной печати и на форме четыре-бэ. Завтра сядем, тогда и скажу.

Олеся уехала в одиннадцатом часу, я проводил её до такси.

— Ты остаёшься? — спросила она.

— Остаюсь, — сказал я. — Оба раза они шли ночью. Если поднимется кто-то ещё, я хочу видеть, как это начинается, а не догонять по следу через полгорода.

— Спать ты, конечно, не будешь, — сказала она.

— Буду дремать с блокнотом, — сказал я. — Это почти то же самое.

— Это совсем не то же самое, — сказала она и села в машину.

В холл я вернулся и объявил, чтобы услышали все:

— Я ночую здесь. С блокнотом и часами. Если сегодня начнётся, я записываю с первой секунды.

* * *

В старом стационаре после отбоя трое не спали.

Кувалда уснул в дальнем углу на первой минуте, Кисель спал в коробке под грелкой, Пуховик лежал у двери с закрытыми глазами и слушал коридор. Феликс сидел на верхней полке стеллажа и делал вид, что несёт службу.

Нюша ходила от мольберта к двери и обратно, шесть шагов туда и шесть обратно, копытца щёлкали по линолеуму. На восьмом круге Паскаль сказал с грелки, не открывая глаз, что от этого звука у него портится характер.

— У тебя он и так испорчен, — сказала Нюша.

— У меня он выдержанный, — ответил Паскаль.

Нюша дошла до двери и села.

— Я не могу заснуть, — сказала она. — Я лежу и думаю. Я помню, как взяла яблоко. Вот прямо чувствую, оно холодное было, с той стороны кормушки. И всё. Дальше сразу забор и Санин кроссовок.

— Это мы уже слышали, — сказал Паскаль.

— Я не про это, — сказала Нюша. — Меня пугает другое. Я не помню, было мне страшно или нет.

Хамелеон промолчал.

— Понимаешь? — продолжала Нюша. — Помнила бы я, что мне было страшно, я бы знала, что там было плохо. А я вообще ничего не помню. Вдруг меня там били?

— Тебя никто не бил, — сказал Паскаль. — Тебя нашли за четыре часа с целыми копытами и с бантом.

— С грязным бантом, — возразила Нюша.

— Бант отстирали, — сказал Паскаль.

— Ты тоже не помнишь.

Паскаль поднял голову с грелки.

— Я помню главное, — сказал он. — Когти целы. Почти. И компенсация назначена, пусть и в возмутительном объёме, потому что человек, оценивающий ночной переход в один эклер, моих когтей на себе не носил.

Он говорил бодро, и хвост у него лежал ровно, а глаза при этом смотрели в одну точку, оба сразу, на дверной косяк, и не двигались.

Заметил это только Феликс.

Комендант спустился на пол, между лежанкой свиньи и грелкой хамелеона, оба на него посмотрели, потому что ночью он с полки обычно не сходил.

— Прекратить, — сказал Феликс.

— Мы просто разговариваем, — сказала Нюша.

— Это уже не разговор, — сказал Феликс. — Вы допрашиваете самих себя. Я наблюдаю это со вчерашнего вечера и до сих пор считал, что вмешательство не требуется.

Он расправил крылья, сложил их обратно и заговорил тем голосом, которым зачитывал протоколы.

— Довожу до сведения личного состава, — сказал комендант. — Боец, отбившийся от строя по независящим от него причинам, возвращается в строй. Так было со мной, когда меня подобрали под дверью в клетке, и с хамелеоном, который явился сюда без документов и с претензиями.

Нюша молчала.

— Личный состав не бросают, — сказал Феликс. — За единицу «Свинья» вышли трое людей и барс. За единицу «Хамелеон» вышли те же трое и барс, ночью, с риском для учреждения. Это порядок, установленный в данном расположении.

— А если оно опять? — спросила Нюша.

— Тогда за тобой выйдут снова, — сказал Феликс. — В этом учреждении никто не остаётся один на один с врагом. Ни разу за всё время моей службы этого не случилось, и статистику я веду с первого дня.

Паскаль перевёл на него оба глаза, и на этот раз глаза разъехались нормально, каждый по своей траектории.

— Пафосно, — сказал он.

— Точно, — ответил Феликс.

Он выпрямился, поднял голову и отчеканил:

— Служу Покровскому пет-пункту!

В стационаре стало тихо.

— Служу, — повторила Нюша шёпотом.

Паскаль фыркнул, повозился на грелке, устраиваясь поудобнее, и уже из полудрёмы добавил тихо, так, чтобы можно было потом сказать, что ему послышалось:

— Служу.

Пуховик у двери приоткрыл один глаз, оглядел всех троих и закрыл обратно.

Феликс дождался, пока сопение свиньи станет ровным, и поднялся на полку.

* * *

После отъезда Олеси я лёг в смотровой на кушетку и поставил будильник на час ночи. Спал я урывками, вздрагивая от каждого звука со двора, но два часа всё-таки взял. На вторые сутки без сна, этого мало, но моему молодому организму оказалось достаточно, чтобы перезагрузиться. Возьму свое на выходных.

Блокнот я положил на стойку в начале второго, часы поставил рядом и заварил чай. Оставил один дежурный свет над стойкой.

Саня спал на диване, накрывшись пледом с головой, Феликс сидел на спинке стула посреди прохода вторую ночь подряд. Дверь стационара была заперта, а ключ лежал у Ксюши в кармане халата, который она с себя так и не сняла.

Первую отметку я поставил ровно в два.

«02:00. Тишина. Дыхание в стационаре ровное. Хамелеон в холле, спит. Комендант на посту».

Вторую в половине третьего.

«02:30. Без изменений».

Считал я вот что.

Первый эпизод начался около шести утра в среду, второй в два семнадцать ночи на пятницу. Между ними примерно сорок четыре часа, это число не давало мне ничего, потому что двух точек мало для любого интервала. Разложить их можно было и на двое суток без малого, и на четыре промежутка по одиннадцать часов.

Ближайшие расчётные сроки выходили на половину четвёртого и на четверть шестого.

«03:30. Тишина».

Ничего не произошло.

Я прошёл до двери стационара и постоял, слушая. За дверью сопела свинья и глубоко дышала собака. Паскаль лежал на грелке в той же позе, в какой лёг.

Феликс посмотрел на меня и ничего не сказал.

«04:00. Тишина. Обход выполнен, изменений нет».

Ещё через полчаса я допил остывший чай и стал думать про то, что означает пустая ночь.

Сначала показалось, что это хорошая новость. Потом я довёл мысль до конца, и хорошая новость кончилась.

Работай зов сам по себе, у него была бы периодичность, и сегодня он бы сработал, а мы бы сидели с секундомером и мерили. Механизм удобен тем, что его можно вычислить.

Тишина говорила о другом. Вчера кнопку нажали, а сегодня решили не нажимать. Между двумя эпизодами кто-то посмотрел на результат, сделал вывод и выбрал паузу, и предсказать это чужое решение я никак не мог.

«04:40. Тишина. Вывод: процессом управляют вручную. Расчёт интервалов бессмыслен».

Я поставил точку, закрыл блокнот и потянулся, потому что до утреннего разбора билетов оставалось четыре часа, а спать мне следовало хотя бы два.

И в эту секунду пришла волна. Она исходила из бывшей студии, через закрытую дверь с валиком одеяла под ней, и была такой плотной, что я взялся за край стойки.

Извинений в ней не было.

За сутки я привык, что от этого зверя идёт одно и то же тихое виноватое бормотание, и держал себя прикрытым, чтобы оно не мешало работать. Сейчас через ту же дверь шло другое, и адресовано это было не мне.

Зверь, который целые сутки просил прощения за собственное существование, предупреждал.