Саня смотрел на карту. Ксюша держала палец на точке между полем и садоводствами и не убирала, будто от этого что-то менялось. Вопрос она задала правильный, и в этом была вся беда, потому что за таким вопросом обычно идёт паника, и в клинике она расходится быстрее любой инфекции.

— Стоп, — сказал я. — Разбираем.

Ксюша подняла голову.

— Сколько зверей поднялось той ночью по городу, мы не узнаем, — сказал я. — У нас нет способа отличить зверя, который ушёл по зову, от зверя, который удрал через дырку в заборе. Зато мы можем посчитать людей.

— Каких людей? — спросила Ксюша.

— Тех, кто их ищет, — сказал я.

Она моргнула, я заговорил дальше.

— Пропавший пет, это всегда человек с телефоном, — сказал я. — Он звонит по клиникам и пишет в местные группы. Нам нужна сводка по заявкам за трое суток.

— Я обзвоню, — вызвалась Ксюша. — Только мне же не станут рассказывать чужие обстоятельства.

— Станут, — сказал я. — Люди по пропажам делятся всем подряд, потому что надеются, что услышавший что-нибудь вспомнит. Дальше отбираешь по двум признакам.

Я взял карандаш и написал на полях карты, под своими расчётами.

— Первое, утро среды или ночь на пятницу, — сказал я. — Второе, зверь ушёл сам и на оклик не отзывался. Всё, что не сходится по обоим пунктам, откладываешь. Машины и открытые калитки не наше.

— А если совпадёт? — спросила она.

— Тогда мы узнаем новое расстояние, — сказал я.

Она уже писала в блокноте.

Я считал в это время другое и вслух не говорил.

Каждая заявка от хозяина — это точка на карте с известным адресом и временем. Десяток таких точек даёт радиус, он даёт круг, а в центре круга стоит то, что нажимает кнопку. Три луча, которые мы свели сегодня, в приличном исследовании выкинули бы как случайность.

Вторая часть расчёта была хуже. Зверей вроде Феликса и Паскаля по объявлениям никто не ищет, потому что хозяев у них нет. Химера без чипа для города не существует, и всё, что мы соберём, будет заведомо неполным.

Дверь смотровой открылась, и вошёл Денисов, застёгивая пальто на ходу.

— Я в ведомство, — сказал он. — Прямо сейчас.

— Что везёшь? — спросил я.

— Всё, — он поднял папку. — Пакет на статус, обе рекомендации и ответ на третий запрос, дописанный в шесть утра.

— Курьером быстрее, — напомнил я.

— Курьером бумаги ложатся в общую корзину, — сказал Денисов. — А если я прошу отметку о приёме на копии, у меня на руках остаётся документ с датой.

— Езжай, — сказал я.

Он застегнул последнюю пуговицу и остановился в дверях.

— Если сегодня примут, — сказал он. — аттестационную часть я закрываю, и остаётся только сама комиссия.

— Понял, — сказал я.

Про условие Дронова я в этот момент не сказал ни слова.

Уходил Денисов почти счастливым, а такое с ним случается раз в квартал. Портить это известием, что на комиссии мне придётся публично разносить действующий учебник, я до вечера не собирался.

В коридоре меня перехватила свинка.

— Михаил Алексеевич! — сказала она.

Нюша стояла посреди прохода, расставив копытца, и смотрела снизу вверх с таким выражением, с каким приходят требовать положенное по договору.

— Мне обещали статус, — сказала она.

— Обещали, — согласился я.

— Ксюша сказала, будет бумажка, — продолжала Нюша. — С тех пор прошли вечер, ночь и утро. Бумажки нет.

— Сейчас будет, — сказал я.

— С занесением, — уточнила она.

Феликс на антресоли развернулся к нам корпусом.

— Прошу разрешения продиктовать, — сказал комендант. — Формулировка готова со вчерашнего дня.

— Диктуй, — сказал я.

Ксюша села за стойку и открыла ноутбук.

— Справка, — начал Феликс. — Выдана единице «Свинья», в дальнейшем именуемой Нюша, в том, что она добровольно уступила закреплённое за ней личное помещение под развёртывание изолятора. Срок уступки, четырнадцать суток. За единицей сохраняется право на возврат помещения по истечении указанного срока.

— «Добровольно» надо, — сказала Нюша.

— «Добровольно» уже сказано, — ответил Феликс.

— Ещё про яблоко, — сказала Нюша.

— Материальная часть в справку не вносится, — отрезал комендант. — Она проходит по бухгалтерии.

— Люба! — крикнула Нюша в сторону холла. — А по бухгалтерии проходит?

— Проходит, маленькая, проходит! — отозвалась Любовь Степановна.

— Заверено комендантом учреждения, — закончил Феликс. — Дата. Подпись.

— Как ты подпишешь? — спросил я.

Комендант помолчал.

— Печатью, — сказал он. — У Ксении есть штемпель для карт.

Штемпель у Ксюши действительно был, синий, с белой лапой. Справку распечатали, шлёпнули на неё лапу и приклеили скотчем к двери бывшей студии на уровне свиных глаз.

Нюша прочитала её сама, шевеля пятачком, а после позвала Любовь Степановну и заставила прочесть вслух. На второй раз она попросила помедленнее, села перед дверью, подобрав копытца, и слушала с закрытыми глазами.

— «Добровольно уступила», — повторила она. — Хорошо звучит.

— Хорошо, — согласилась Любовь Степановна и вытерла руки о фартук. — Та ты у нас молодец, шо тут говорить.

Я взял из шкафа лоток, машинку, ампулу и пошёл в изолятор.

* * *

В бывшей студии горела одна лампа на кронштейне, и я развернул её в потолок, чтобы свет шёл отражённым.

Мшистый лежал между грелками там же, где его положили ночью, и за шесть часов сдвинулся сантиметров на десять. Миска стояла вылизанная.

Я сел на пол в двух шагах от лежанки и ближе подходить не стал.

— Ксюша, — позвал я.

Она пришла через минуту с полотенцем через плечо и, не спрашивая, двинулась к зверю по полу на коленях, потому что подходить сверху к такому пациенту нельзя.

— Ну привет, — сказала Ксюша. — Мы тебя сейчас стричь будем, ты уж потерпи.

Волна пришла сразу. Она шла от него ровным фоном всё время, и работать я мог, только держа себя прикрытым. Сейчас я приоткрылся и получил всё разом.

Ему было стыдно, что мы сидим на полу и что от него пахнет. Запах он чувствовал сам и знал про него больше моего, поэтому этот плотный глухой пласт шёл сильнее прочих. Отдельно шёл стыд за то, что я взял лоток.

Я закрылся и стал набирать шприц.

— Сначала обезболивающее, — сказал я вслух, потому что зверю полезно слышать спокойный человеческий голос. — Местное, в кожу вокруг участка. Стрижём один участок с ладонь, на сегодня хватит.

— А почему не всего сразу? — спросила Ксюша. — Ему же мешает.

— Кожа воспалена по всей площади, — сказал я. — Снимем мох за раз, получим огромную открытую поверхность у зверя на грани отказа почек. Он потеряет тепло и не удержит жидкость.

Ксюша положила ладонь ему на бок, где мха не было, и заговорила своим голосом с придыханиями.

Иглу он принял без реакции.

Я подождал десять минут, проверил кожу пинцетом и завёл машинку вхолостую, на расстоянии, чтобы звук перестал быть новостью. Зверь дёрнул ухом и больше не двигался.

Первый жгут пошёл тяжело.

Мох рос из настоящих фолликулов, сваливался в плотные шнуры и держал в них всё, что налипло за месяцы. Машинка вязла. Я стриг короткими проходами и складывал срезанное в лоток, а Ксюша подставляла новый.

Под первым пластом открылось ровно то, что я ждал, мокнущая кожа с двумя точками нагноения по краю.

— Обработаем сейчас, — сказал я. — Ничего страшного тут нет, это лечится за неделю.

Я передвинул машинку выше, к холке.

И здесь она пошла свободно, потому что стричь стало нечего.

Поперёк холки и дальше, на шею, шла гладкая полоса голой кожи шириной сантиметра в три, с плотными белыми краями, наплывшими на неё с обеих сторон.

Я отложил машинку и потрогал полосу пальцем.

— Что это? — спросила Ксюша.

Кожа не двигалась, она срослась с подлежащим слоем. По всей длине полосы шла вдавленная внутрь борозда, а по краям её ткань наросла валиками.

Такое я видел в прошлой жизни, в госпитале, у зверей из хозяйств, где на них экономили.

— Это рубец, — сказал я. — Строгий ошейник или металлический фиксатор, судя по ширине и по тому, как легли края.

— Ну ошейник же у многих, — сказала Ксюша.

— От ошейника такого не бывает, — сказал я. — Чтобы ткань наросла валиками, а кожа срослась с подлежащим слоем, надо носить месяцами, туго и не снимая. Рубец идёт по всей окружности шеи и заходит на холку.

Ксюша сидела на полу и смотрела на эту полосу.

— Значит, его… — начала она.

Она не договорила, убрала руку с бока зверя, и я увидел, как у неё поднимается правильная, но несвоевременная злость.

— Так его же держали на цепи! — сказала Ксюша. — Месяцами! А потом он ушёл в ту ночь и никто его даже не искал, у него хозяин трубку не берёт, я три раза звонила!

— Ксюша, — сказал я. — Стоп.

Она замолчала.

— Мы знаем только фамилию из реестра, — сказал я. — Кто надевал ему этот фиксатор и когда, нам неизвестно. Зверь мог прожить четыре года у одного человека, а мог пройти через четверых.

— И что теперь, молчать? — сказала Ксюша.

— Теперь так, — сказал я. — Если хозяин появится, про рубец не говорим.

— Почему⁈ — спросила Ксюша.

— Потому что человек, который знает, что мы это нашли, начинает объясняться, — сказал я. — А человек, который думает, что мы ничего не видели, говорит сам. Я хочу услышать его версию, пока он не знает, что у нас есть под мхом, — сказал я. — Поняла?

Ксюша поджала губы.

— Поняла, — сказала она.

Обработку я сделал сам, участок закрыл и уложил зверя обратно между грелками.

Последняя волна пришла, когда я мыл руки. Он извинялся за то, что мне пришлось увидеть эту полосу.

На обратном пути я заглянул в палату.

Дизель поднял голову и зарычал, как рычал на всех с самого поступления, кроме Смолиной, у которой он жил дома.

— Дизель, — позвал я.

Рычание оборвалось.

Пёс вздохнул всей грудью и подал заднюю лапу, потому что за неделю выучил, что за именем следует осмотр, а за осмотром сухарь из кармана Сани.

Швы были чистые, отёка нет, температура нормальная.

— Через три дня снимем, — сказал ему я.

* * *

В бытовку, где на Саню повесили долги, я приехал один.

Ксюша осталась на телефоне, Саня работал с Кувалдой, а привести с собой кого-то из них означало, что деловой разговор превратится в разборку.

Таксист высадил меня у автобусного разворота и быстро уехал. Дальше я шёл пешком между складом и забором, по той дороге, по которой Саня двое суток назад вёл на цепи хромую собаку.

Внутри бытовки работал обогреватель на одной спирали, на стене висел календарь позапрошлого года.

Главный сидел за столом.

Лет сорока, в неприметной куртке и с лицом, которое через полчаса не вспомнишь. Он посмотрел на меня, и я понял, что он знает, кто я.

— Покровский, — сказал он. — Из клиники.

— Из клиники, — подтвердил я.

— Садись.

Я сел напротив, положил на стол пакет и открыл его.

— Сумма долга, та, что вы назвали Александру, — сказал я. — Здесь часть. Наличных больше у меня с собой нет.

Пересчитывать он не стал. Он посмотрел на пакет и стал ждать продолжения, потому что человек с частью суммы всегда приезжает с предложением.

Считал я это ещё в такси.

Отдать всё я мог. Личных денег хватало впритык, а у клиники оставался бы конверт Дронова, из которого уже ушли Алишер, пошлины и препараты Киселя. На месяц с просевшей кассой не осталось бы ничего, а клиника без подушки на первой же неприятности начинает работать плохо.

Второе соображение мне нравилось больше.

Разовый платёж закрывает вопрос и обнуляет знакомство. А у этих людей есть собаки, и судя по Кувалде их никто не лечит. Человек с тетрадкой сегодня сидит напротив меня и считает, а через полгода он может посчитать в мою пользу.

— Предлагаю иначе, — сказал я. — Остаток закрываем работой.

— Какой работой?

— Моей, — сказал я. — Ваши звери, я их лечу. Приём и хирургия, всё по моему прейскуранту, и каждый визит идёт в счёт остатка, пока остаток не кончится.

— Без бумаг? — уточнил он.

— Без бумаг, — сказал я. — Я вас не спрашиваю, откуда зверь. Вы меня не спрашиваете, что я записываю в карту.

Он взял чашку и отпил. Я продолжил:

— Эфир я не разгоняю. Ни один зверь после меня не станет злее и сильнее прежнего, потому что это делается стимуляторами, а от стимуляторов у вас через год ляжет всё поголовье, я такое видел не один раз. Запрещённого я не колю, ни за какие деньги.

Судя по всему, это условие ему не понравилось.

— И третье, — сказал я. — Зверя, который выйдет от меня, вы в яму не поставите. Ни одного, никогда. Вылечил — значит, он у вас живёт, работает сторожем, спит под столом, что хотите. На песок он не возвращается.

— А если он сам рвётся? — спросил главный.

— Тем более, — сказал я.

— А что тогда останется?

— Всё остальное, — сказал я. — Раны, суставы, оболочка Ядра, желудки и зубы. То, от чего ваши звери на самом деле выходят из строя.

Он молчал и смотрел в чашку.

— Встречный вопрос, — сказал главный. — Ты понимаешь, кого берёшься лечить?

— Понимаю, — сказал я.

— И совесть не жмёт?

— Жмёт, — сказал я. — Только зверю всё равно, чья на нём цепь. Сустав у него болит одинаково.

Он поставил чашку, придвинул тетрадь, открыл на нужной странице сразу, без поиска, провёл пальцем по столбику и остановился на строке.

— Считаю я так, — сказал он. — Деньги я получу один раз, а врач нужен постоянно. Прошлой зимой три собаки слегли одна за другой, я возил их к деятелю с рынка, он колол им что-то из шприца без наклейки. Две выжили.

— И где деятель?

— Нет деятеля, — сказал он.

Он взял ручку и вычеркнул строку одной ровной чертой до конца страницы, а сбоку написал что-то короткое, чего я со своего места не разобрал.

— Расписок мы не даём, — сказал главный. — Вычеркнул при тебе, этого достаточно.

— Достаточно, — сказал я.

Я подвинул пакет, он убрал его в ящик стола не считая, и этим сказал о себе больше, чем всем разговором.

— Теперь моё условие, — сказал я.

— Слушаю.

— К Александру на улице никто не подходит, — сказал я. — Долг закрыт, адрес клиники в этой связи забыт. Когда вам понадобится врач, вы звоните мне и не подходите к моему санитару у подъезда.

— Логично, — сказал он. — Принято.

Я записал номер на листке из его же тетради и отдал.

— Плановое по звонку, — сказал я. — Экстренное везите сразу, с чёрного входа, двое сопровождающих максимум.

— Понял, — сказал он и сунул листок в карман. — И это, Покровский. Кувалда как?

Я остановился в дверях.

— Живой, — сказал я. — Отёк ушёл, лапу ставит, через полтора месяца будет ходить нормально.

— В яму он не пойдёт, — сказал главный.

— Не пойдёт, — согласился я.

— Ну и хорошо, — сказал он и придвинул к себе тетрадь.

Такси я поймал у разворота и всю дорогу считал, во что мне это встало.

Клиника, которая строилась на том, чтобы лечить всех и никому не быть должной, только что подписалась обслуживать людей с ямой в подвале под гаражами. В счёт долга, без единой бумажки, и в кассовую книгу это не попадёт.

Денисову я об этом не скажу. Он будет прав в каждом слове, которое мне ответит, и от его правоты ничего не изменится.

Смолиной, пожалуй, скажу. Позже.

За окном такси кончились гаражи, за ними склады, а дальше пошли обычные дома с обычными людьми. Я сидел и напоминал себе, что человек с тетрадкой теперь мой должник ровно в той же степени, в какой я его.

Утешение вышло так себе.

* * *

Денисов вернулся из ведомства в третьем часу и вошёл через служебный вход, хотя пользовался им от силы дважды за всё время работы.

Пальто он не снял, прошёл в ординаторскую, положил папку на стол и сел, глядя в стену.

Ксюша заглянула в дверь.

— Кирилл? — обратилась она.

— Позже, — сказал он.

Она посмотрела на его лицо и ушла к телефону, откуда через минуту снова пошли гудки и заученное вступление про клинику и пропажи.

Денисов открыл папку.

Сверху лежала копия заявления с круглой отметкой о приёме, а под ней второй лист, выданный ему в окне, со штампом красной краской.

«Рассмотрение приостановлено. Требуется уточнение».

Он снял очки и стал считать вслух, потому что считать про себя у него не получалось.

— Две недели на уточнение, — сказал Денисов пустой комнате. — Ответ рассматривают тридцать дней. Если придёт хоть одно замечание по запросам Комаровой, они сошьют всё в одно производство, и переподача уйдёт на квартал…

— Кирилл, — сказала Смолина.

Она вошла, взяла со стола лист с красным штампом и стала читать.

Читала она секунд восемь.

— Выдохни, — сказала Смолина.

— Екатерина Андреевна, вы не понимаете, — сказал Денисов. — Это приостановка. Это красная печать.

— Это стандартная отметка, — сказала она. — Я получала такую четыре раза, один раз на аккредитацию отделения и трижды на переоформление допусков.

Денисов надел очки обратно.

— Четыре раза? — удивлённо спросил он.

— В Синдикате её ставят всем, — сказала Смолина. — Она означает, что в пакете нет справки о материально-технической базе. Форма четыре-бэ. При подаче её не требуют, требуют после, потому что так устроен порядок.

— Покажите, где это написано, — сказал Денисов. — Я читал приказ трижды.

Смолина взяла у него из папки распечатку, перевернула две страницы и положила перед ним, ведя пальцем по строке.

— Приложение четыре, — сказала она. — В самом приказе его нет, оно в перечне приложений. Его не читают, потому что перечень идёт после подписей.

Денисов посмотрел в строку, снял очки во второй раз и положил их на колено.

— Я читал текст, — сказал он. — Я не читал то, что после подписей.

— Никто не читает, — сказала Смолина.

Она вышла и вернулась с двумя чашками, поставила одну перед ним и села напротив, повернув к столу стул для клиентов.

— Справка делается за час, — сказала она. — Акт ввода крыла и накладные на оборудование у тебя есть. Отвезёшь завтра, штамп снимут в тот же день.

Денисов взял чашку двумя руками.

— Я думал, что всё предусмотрел, — сказал он.

— Все так думают, — сказала Смолина. — Я на своём экзамене на категорию завалила первый билет. Полностью. Стояла и молчала.

Он поднял голову.

— Вы? — спросил он.

— Я, — сказала Смолина. — Мне было двадцать шесть, я знала предмет лучше двоих из комиссии и не могла произнести ни слова, потому что у меня тряслись руки и я думала только о том, что они это видят. Вытянул меня третий вопрос, практический.

— И что дальше? — спросил он.

— Мне поставили категорию и посоветовали подтянуть теорию, — сказала она. — Теорию я знала. Я не знала, как стоять перед людьми.

Она отпила чай.

— Ты выдержал комиссию Комаровой три часа и ни разу не сбился, а от красного штампа сел в пальто и уставился в стену. Это несоразмерно.

Денисов молчал, глядя в чашку.

— Спасибо, — сказал он.

— Пей, пока горячий, — сказала она.

Дальше разговор свернул на билеты для Покровского и на то, кто из них будет гонять его по эфирной хирургии. Денисов начал улыбаться, а очки на колене так и остались лежать.

Ксюша сидела в холле. К этому часу она обзвонила девятнадцать номеров. Районный приют ответил, что заявок много всегда, передержка на Ржевке дала три обращения за неделю, и все три оказались с открытыми калитками.

На двадцатом номере она бросила телефон и полезла в сеть.

Своего зверя она в списке не искала, потому что своего уже нашли. Искала она чужих, по той же ночи, и открыла группу ровно за этим.

Группа районных объявлений открылась на середине ленты, Ксюша листала, читая даты и первые строки. На четвёртом экране она остановилась.

Объявление было не про чужого. Выложили его сегодня утром, фотография приземистого мохнатого зверя, снятая в квартире, на светлом ковре. Ниже две строки, пропал в ночь на пятницу, ушёл со двора сам, на кличку не отзывался, просьба сообщить за вознаграждение.

Ксюша перечитала эти строки дважды, открыла карточку, которую завёл Денисов, и сверила номер телефона со строкой из реестра.

Номер совпал.

Она набрала его в третий раз за сутки, и на этот раз трубку взяли на втором гудке.

Разговор занял несколько минут.

Ксюша вошла в ординаторскую, где Смолина и Денисов сидели над билетами, и остановилась в дверях с телефоном в опущенной руке.

— Хозяин Мшистого, — сказала она. — Он приедет через час.