Вид. Год постановки на учёт. Регистрационная запись действующая, взносы уплачены по прошлый год. Владелец, фамилия, имя, отчество, номер телефона.

— У него хозяин есть, — удивилась Ксюша.

— Есть, — сказал я.

— Так надо звонить! — она уже тянулась к телефону. — Михаил Алексеевич, у человека пет пропал, он же там с ума сходит, он ищет!

Я посмотрел на часы.

Четыре сорок утра. Звонить в такое время незнакомому человеку можно только в критическое случае, и это как раз он.

— Звони, — кивнул я.

Ксюша набрала и включила громкую.

Гудки пошли длинные.

Мы стояли вокруг стола втроём и слушали, как они идут, первый, второй, пятый, восьмой. Зверь на столе лежал и дышал часто, а Ксюша всё это время держала ладонь у него на боку, там, где не было мха.

Гудки кончились сами.

— Может, спит, — сказала Ксюша. — Ночь же.

Она набрала второй раз.

На этот раз гудки шли ещё дольше, и опять никто не снял трубку.

— Ладно, — вздохнул я. — Днём попробуем ещё. Кирилл приедет, сделаем официальный запрос.

Зверя мы устроили в бывшей студии, на лежанке, с двумя грелками и лампой. Он лёг ровно туда, куда положили, и не двинулся.

— А как его звать-то? — спросил Саня. — В базе имя есть?

— Только номер, — сказала Ксюша. — Кличка не внесена.

— Ну не «единица Мшистый» же его называть, — буркнул Саня.

— А почему нет, — сказала Ксюша, посмотрев на спину зверя. — Мшистый и есть.

Так у него появилось рабочее имя.

Часы показывали пятый час.

До выхода в госпиталь оставалось меньше пяти часов, из которых спать имело смысл максимум три, а после такого сна я работаю хуже, чем после нуля.

Я пошёл в ординаторскую и открыл холодную воду.

* * *

В закрытое крыло я вошёл в десять ноль две.

В зеркале лифта на меня посмотрел человек с красными глазами и серым лицом, который выглядел ровно на те сутки, что провёл на ногах.

Гидра стояла посреди бокса на всех лапах, без опоры на стену. Оба доступа были сухие. Кормушка у дальней стены пустая.

— С шести утра, — сказал за спиной Дронов. — Съела всё, что положили. Позавчера мы вливали ей через зонд.

— Значит, условие выполнено, — понял я.

— Значит, выполнено, — согласился он.

Я взял кусок мяса из лотка и подошёл к барьеру.

Средняя голова опустилась мне навстречу, и вот здесь случилось то, чего я не ждал и к чему оказался совершенно не готов.

Препараты ей сняли вчера вечером.

Под той химией, на которой она лежала с ночи операции, эфирный фон гасится начисто, и эмпатический канал у зверя глухой, как заткнутое ухо. Все эти дни я подходил к боксу и не слышал ничего, поэтому и не пытался: с таким же успехом можно слушать спящего под наркозом.

А сегодня химии в ней не осталось, я был на ногах вторые сутки и держать себя закрытым не стал.

И я её услышал. Сразу три потока, идущих от одного Ядра.

Средняя пришла первой. Спокойная, взрослая, в ней стояло простое узнавание, ты тот, кто помог. Тот, кто работал с ней изнутри и вышел.

Правая шла следом, ощетинившись. Недоверие, готовность, оценка расстояния до барьера, и никакой прямой злобы, потому что злобу она держала на другого.

А потом пришла левая. Она спала две трети суток и просыпалась только на еду, и то, что от неё шло, было сонным и тяжёлым, как у щенка, которого разбудили посреди дня. В ней не было арены, песка и двадцати восьми боёв.

Она вообще ничего про это не знала, потому что спала и там.

Я стоял у решётки с куском мяса на ладони и держал это в себе, все три потока сразу, потому что отпустить их означало показать, что со мной происходит.

Одно животное. Одно Ядро. Одна кровь.

Одна голова помнит всё и работает. Вторая копит и держит то, за что ей платят. Третья спит и не знает, чем зарабатывает на жизнь её собственное тело.

Мясо она взяла аккуратно, как и в прошлый раз.

Дронов стоял за стеклом и всё видел. Он не сказал ни слова.

Осмотр я провёл за час.

Оба доступа заживали чисто. Потоки по трём стволам шли ровно, без асимметрии. Петля держалась. Температура нормальная, аппетит тоже, дефекация в норме. Я снял швы с верхнего доступа и оставил нижние ещё на трое суток.

— Заключение, — сказал Дронов, когда я вышел в предбокс.

— Динамика хорошая, — ответил я. — Верхние швы сняты, нижние через три дня. Нагрузку десять суток не давать, дальше можно шагом. На арену раньше двух месяцев её выпускать нельзя, это я пишу вам письменно, чтобы вы отдали это гильдии.

— Напишите, — кивнул он. — Отдам.

Он открыл папку, которую держал под мышкой, и достал бланк.

Я узнал его сразу. Стандартная форма рекомендации для аттестационной комиссии, с полем для номера сертификата поручителя.

Дронов положил бланк на стол и стал заполнять от руки. Писал он медленно, разборчивым почерком человека, привыкшего, что его записи читают другие. Заполнил все графы. Вписал номер своего сертификата, дату. Расписался.

— Держите, — протянул он.

Я взял бланк.

Вторая подпись. Та самая, из-за которой я третью неделю перебирал в голове весь город и не находил ни одной фамилии.

— Спасибо, Владимир Константинович.

— Не за что, — сказал Дронов. — Вы её отработали в полной мере. Теперь условие.

Я поднял голову.

— На комиссии, — сказал он, — вас спросят про разрыв сети на автономные контуры. Спросят обязательно, потому что к тому времени они уже прочитают препринт Гадицкого, я об этом позабочусь.

— Вы знаете про статью.

— Я её и заказал, — сказал Дронов. — Вениамин Сергеевич пишет её с моего ведома и по моей просьбе, в ней не будет вашей фамилии, моей, адреса. Будет описание метода и наблюдение у самки семи лет.

— И что я должен сказать на комиссии?

— Что метод ваш.

Я молчал.

— Не «я где-то читал», не «мне подсказал коллега», — обозначил Дронов. — Ваш. Вы его применили, вы его обосновываете, и отвечаете по нему на вопросы. И там же вы объясните комиссии, почему рекомендация из учебника при трёхствольной сети ведёт к гибели пациента.

— Этот раздел учебника писали вы.

— Я, — подтвердил Дронов. — Четыреста двенадцатая страница. Вам придётся его опровергнуть, стоя перед комиссией, в которой сидят мои ученики.

— Зачем?

Он посмотрел на меня поверх стола.

— Затем, Покровский, что человека, который цитирует чужой учебник, аттестуют на первую категорию, — сказал он. — А высшую дают тому, кто этот учебник поправляет. Ваш возраст и ваш диплом они простят только в одном случае, если вы принесёте им то, чего у них нет.

Я стоял и считал, во что мне это встанет.

Он вешает на меня мишень. Через месяц в зале сидят три человека с высшей категорией и слушают, как двадцатиоднолетний парень с областным дипломом и годом практики в окраинном пет-пункте опровергает раздел действующего учебника и предлагает метод, до которого система не дошла за десятилетия.

Первым вопросом будет, откуда.

И ответа у меня нет. Тот, который у меня есть, я никому не могу сказать в этом городе.

— Я подумаю, — сказал я.

— Думайте, — согласился Дронов. — Только рекомендация уже подписана, и в ней стоит моя фамилия, а я под пустое место фамилию не ставлю.

В коридоре загрохотало.

Дверь предбокса открылась, и внутрь влетел Веня.

Халат на нём сидел так же криво, как в первый раз, волосы стояли дыбом, под глазами лежали тени. В руках он держал стопку листов.

— Михаил Алексеевич! — сказал он. — Я не помешал? Я на минуту! Вот!

Он положил листы на стол.

— Первые двенадцать страниц! — воскликнул он. — Введение, обзор литературы и описание сети. Я всю ночь писал, у меня к пяти утра пошло, я не мог остановиться, я…

— Вениамин Сергеевич, — начал Дронов.

— Да?

— Дышите.

Веня подышал.

— Я прочитаю, — сказал я. — Не сегодня, у меня в клинике сейчас плотно. К концу недели, если можно.

— Можно! Конечно, можно! — он потоптался на месте. — Михаил Алексеевич, а можно вопрос?

— Спрашивайте.

— А можно я к вам в клинику приеду? — выпалил Веня и покраснел до ушей. — Просто посмотреть. Я не буду мешать, я в углу постою. У вас же там… вы говорили, у вас там разное бывает. Мне бы посмотреть на разное. Я не за деньги, я вообще бесплатно.

Мы уже говорили с ним на этот счёт. Но теперь, он решил повторить при начальстве.

За его спиной Дронов очень внимательно рассматривал папку у себя в руках.

Я мысленно перебрал, что у меня сейчас есть в клинике.

Дракон за фальшстеной, размером с крупного пса. Трое говорящих без чипов. Котёнок вида, который в открытых базах вовсе не значится. Боевой пёс третьей категории на долечивании и дворовый боец с промзоны, купленный за долг. И зверь, которого сегодня ночью привели с пустыря по чужому зову.

— Приезжайте, — разрешил я. — В следующую субботу, к двенадцати.

— Правда⁈ — аж не поверил он.

— Правда, — ответил я. — Только одно условие, Вениамин Сергеевич. В моей клинике вы смотрите и молчите. Обо всём, что увидите, вы не рассказываете никому, включая Владимира Константиновича.

Веня посмотрел на Дронова. Профессор продолжал изучать папку.

— Хорошо, — твёрдо ответил Веня.

* * *

Смолина приехала к одиннадцати и обследовала новичка.

Работала она долго, потому что на любое прикосновение зверь вжимался в лежанку и переставал дышать, приходилось ждать, пока он отпустит себя обратно.

Эфирограф она гоняла дважды, во всех режимах.

— Чисто, — сказала она Ксюше, снимая датчики. — Ядро ровное, потоки штатные, оболочка целая. Никакого остаточного возмущения. Ровно то же, что было у Нюши.

— То есть ничего, — вздохнула Ксюша.

— То есть ничего, что мы умеем видеть, — сказала Смолина.

Дальше пошла обычная медицина.

Истощение крайней степени, на грани того, где начинают отказывать почки. Под свалявшимся покровом кожа воспалена, местами до нагноения. Отдельно шли стёртые лапы и зубной камень, из-за которого он давно ел с одной стороны.

Возраст Смолина определила примерно в четыре года и добавила:

— Так выглядит зверь, за которым не смотрели месяцами.

Денисов приехал в двенадцать с первым вариантом ответа на третий запрос Комаровой.

Про ночь ему рассказали в холле, все сразу и наперебой.

Он выслушал молча. Потом сел на стул у стойки, снял очки, положил их на колено и заговорил.

— Я понимаю, зачем вы пошли, — сказал Денисов. — Причина уважительная, и Михаил Алексеевич принял её осознанно, я его знаю. Риск от этого не уменьшился ни на процент, и в следующий раз я хочу знать заранее, чтобы хотя бы сидеть у телефона.

— Так вы и были у телефона, — напомнила Ксюша.

— Я спал, — сказал Денисов. — Мне никто не позвонил.

Он открыл папку и достал чистый бланк.

— Теперь по делу, — сказал он. — Хозяин не отвечает?

— Три раза звонили, — сказала Ксюша. — Ночью два и утром один. Гудки идут, никто не берёт.

— Значит, делаем официально, — сказал Денисов и начал заполнять. — Уведомление владельцу через реестр, с указанием обстоятельств обнаружения и состояния животного. Телефон у нас есть, толку от него ноль, а уведомление через ведомство он обязан получить под роспись, и с этого дня идёт срок.

— Какой срок? — спросила Ксюша.

— Десять рабочих дней на ответ, — сказал Денисов. — Не ответит — зверь получает статус безнадзорного, и дальше мы оформляем его на клинику.

— Десять рабочих, — повторила Ксюша. — Это две недели.

— Две недели, — подтвердил он.

— А до этого что? — спросила она.

— А до этого он чужая собственность, — сказал Денисов. — Помощь мы имеем право оказывать только по неотложным показаниям. Курс лечения за счёт клиники в кассу не провести, пока статус не изменится.

* * *

Во дворе в это время Саня выгуливал Кувалду.

Третьи сутки лечения, шестая минута прогулки. Пёс шёл вдоль стены и на прямом участке поставил правую заднюю и прошёл на всех четырёх восемь шагов подряд.

Саня считал вслух и сбился на седьмом, потому что начал улыбаться.

У двери бывшей студии крутилась Нюша.

Дверь была закрыта и подбита снизу валиком, свинья лежала перед ней на животе уже минут сорок и разговаривала с деревом.

— Эй, — говорила Нюша в дверь. — Ты там? Ты не бойся, я тоже ходила. Меня тоже это самое, я вообще ничего не помню, я шла-шла и раз, а вокруг забор и Санины кроссовки. Тебя как зовут?

Из-за двери шло сопение.

— Ну ты хоть скажи чего-нибудь, — сказала она. — Ты говорить умеешь? Я умею. Я вообще всё умею, я рисую. Хочешь, я тебе покажу, как я рисую? Ксюша под дверь подсунет.

Сопение стало чуть громче.

— Ксюша! — крикнула Нюша через холл. — Он молчит!

— Он не умеет словами, — отозвалась Ксюша.

— А как он тогда живёт⁈ — искренне удивилась Нюша.

* * *

Вернулся я в первом часу, и первым делом мне налили кофе.

За ночь я поспал почти три часа, а рабочий день был ещё весь впереди.

— Подпись есть, — сказал я, доставая бланк из папки. — Заполнен от руки, номер сертификата вписан, дата стоит. Кирилл, проверь формулировки, ты в этом лучше меня.

Денисов взял бланк двумя руками.

— Обе рекомендации в комплекте, Екатерины Андреевны и Владимира Константиновича, — сказал он через минуту. — Могу подавать хоть завтра.

— Подавай, — кивнул я.

— А экзаменатор? — спросила Ксюша.

— Дронов сам будет натаскивать, — обозначил я. — Начинаем на следующей неделе.

Про условие я не сказал ни слова.

Времени на это сейчас нет, а команде хватает и того, что уже есть. Про мишень, которую мне вешают на комиссию, я расскажу Денисову отдельно, когда мы сядем над билетами.

Перед картой я зашёл в изолятор.

Мшистый лежал там же, где его положили, между двумя грелками, и с ночи не сдвинулся ни на ладонь. Миска стояла пустая, и это было единственной хорошей новостью.

Я сел на корточки рядом и осторожно приподнял край покрова на спине.

Кожа под жгутами была влажная и горячая, и, пока я её разглядывал, зверь лежал не шевелясь. Потом от него пошла волна, та же самая, что на пустыре.

Он извинялся за то, что мне приходится это трогать.

— Завтра начнём состригать, — сказал я ему. — Понемногу, по участку в день, под обезболивающим. Будет неприятно, но недолго.

Он ответил волной, в которой извинялся за то, что мне будет с этим неприятно.

Ксюша разложила в смотровой на столе карту, придавив углы лотком и коробкой с перчатками.

— Три маркера, — сказала она. — Красный, синий, зелёный.

— Работай, — сказал я.

Красным она провела маршрут Нюши, от клиники через дворы, наискось, до точки у забора рядом с колеёй, где та упёрлась Сане в кроссовок.

Синим — маршрут Паскаля, от клиники, через дворы, мимо гаражей, до пустыря.

Зелёным она провела линию от пустыря в ту сторону, откуда вышел Мшистый, и провела её пунктиром, потому что этот маршрут мы не видели и знали только направление.

Мы стояли над картой вчетвером.

Паскаль на карту смотреть отказался. Он сидел на полке в дальнем углу смотровой, отвернувшись, и когда Ксюша позвала его посмотреть, ответил, что у него нет ни малейшего желания разглядывать место, где он был не в себе.

Пуховик попробовал лечь на карту.

Его согнали. Он сел рядом со столом и стал смотреть снизу.

— Смотрите, — указала Ксюша. — Они разошлись от нас в разные стороны. Красная в одну, синяя в другую. Они никак не пересекаются, они вообще расходятся. Я всю дорогу об этом думала.

— Правильно думала, — кивнул я. — Только линии проведены не до конца.

Я взял линейку. И продолжил:

— Смотри, что мы знаем. Паскаль дошёл до пустыря и там встал. Упираться там не во что, ни забора, ни двери. Он шёл по открытому месту, и его выключили посреди пустого пятачка.

— И что? — спросила она.

— То, что пустырь не цель, — сказал я. — Там не во что упираться. Он просто перестал идти.

Я приложил линейку к синей линии и продлил её карандашом за пустырь, дальше, в сторону, куда он шёл.

— Теперь Нюша. Её перехватили руками. Саня встал у неё на дороге, она упиралась ему в ногу и продолжала перебирать копытцами. Она не дошла.

— То есть красная линия тоже не кончается там, где мы её взяли, — догадалась Ксюша.

— Она кончается там, где мы её взяли, — сказал я. — А идти ей было ещё сколько-то.

Я приложил линейку к красной линии и продлил её карандашом дальше, через промзону, за неё.

Дальше я взял зелёную пунктирную линию и продлил её тоже, назад, от пустыря, в ту сторону, откуда пришёл Мшистый.

Три карандашных луча пошли по карте.

Они сошлись в одной точке, и она лежала далеко за пустырём, в стороне, где на карте начиналось поле, дорога и штриховка садоводств.

Ксюша наклонилась над столом.

— Это не лаборатория, — поняла она.

— Это вообще ничего, — сказал Саня. — Мих, тут пусто. Тут даже домов нет.

— Тут есть точка, в которой сходятся три линии, — сказал я. — Дальше считаем время.

Я взял карандаш и стал писать прямо на полях карты.

— Нюша вышла из клиники в начале седьмого утра. Мы взяли её в промзоне в полдень. Она шла примерно шесть часов.

— Ну, — сказал Саня.

— Паскаль пошёл в два семнадцать ночи и встал на пустыре примерно в три. Он шёл сорок пять минут.

— Так это же по-разному! — сказал Саня.

— Совсем по-разному, — согласился я. — Расстояние тоже разное. Нюша прошла в несколько раз больше.

Я поставил карандаш на точку схождения.

— А теперь смотрите, — продолжил я. — Нюша шла шесть часов и не дошла. Паскаль шёл сорок пять минут и не дошёл. Мшистый пришёл на пустырь из своей стороны и тоже не дошёл, потому что до точки от пустыря ещё далеко.

— Никто не дошёл, — сказала Ксюша.

— Никто, — подтвердил я. — И вот здесь главное.

Я посмотрел на них.

— Паскаль и Мшистый вышли из своего состояния в одно время, — сказал я. — Мы это видели своими глазами, я стоял между ними. Паскаль расцветился, а через полторы минуты из-за кустов вышел зверь, который приходил в себя ровно так же.

— И что это значит? — спросила Ксюша.

— Это значит, что их не отпустили по отдельности, — сказал я. — Их выключили одновременно, обоих, и выключили по времени.

В смотровой стало тихо.

— Таймер, — сказал я. — Сигнал включился, они пошли, сигнал погас, и они встали там, где стояли. Кто был ближе, прошёл меньше. Кто был дальше, прошёл больше. Дошёл бы кто-нибудь до точки или нет — этого никто не проверял, потому что это никого не интересовало.

— А что интересовало? — спросил Саня.

— Не знаю, — сказал я честно. — Может, проверяли дальность. Может, проверяли, кто отзовётся или просто включили и посмотрели, что будет.

Ксюша всё это время стояла над картой и смотрела на три карандашных луча, сходящиеся в пустом месте между полем и садоводствами.

Потом она подняла голову.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — А ведь мы видели троих.

— Троих, — кивнул я.

— Двое наши, которые ходили, а третий пришёл сам, с той стороны, где мы вообще никого не искали. — Она положила палец на точку. — Мы про него узнали только потому, что случайно оказались на пустыре в эту минуту.

К чему она ведёт, я понял на середине фразы.

— Мы нашли троих, — сказала Ксюша. — А откуда мы знаем, сколько их шло сюда той ночью со всего города?