— Рокки предлагает нам что? — переспросила Линда, когда я, дойдя до стенда, обрадовал ее хорошей новостью.

— Принять участие в телемосте и задать пару вопросов, — повторил я еще раз.

— Си-Си, это потрясно! — воскликнул Блейз.

— Младшенькая, какая крутизна! — одобрила Трейси. — Я еще в прошлом году подумала, что надо по-нормальному поговорить, а не только песнями меняться. О чем бы тебе посоветовать спросить… про всякие важные политические вещи кто-нибудь без нас скажет.

— Узнай, как приручить медведя? — подсказал Чак, явно не очень серьезно. Эти американцы ведь не настолько дикие, чтобы считать, что у нас там медведи по улицам разгуливают?

— Нравятся ли им там «Звездные Войны» и смотрели ли уже шестой эпизод? — предложил свой вариант Блейз.

И я перебирал, о чем бы мне спросить. Какую-нибудь чушь про любимый аркадный автомат Андропова? Играют ли в СССР в Тетрис? Вот как раз шанс его вбросить в информационное пространство и избавить Пажитнова от потенциальных обвинений в плагиате. Надо ли мне вообще лезть в публичное поле с какими-нибудь заявлениями? Политика, понятное дело, идет лесом. Чума на оба их дома, по заветам дедушки Шекспира. Но иметь шанс что-то поменять к лучшему для всех и не попытаться им воспользоваться — это верная примета к укусам совести на всю оставшуюся жизнь.

За остаток дня мы с девушкой успели совершить паломничество к Эппл Лиза и как же поначалу вспыхнули ее глаза энтузиазмом, но постепенно тот уходил и пропадал.

— Тут ни одной игры! — эмоциональней обычного констатировала Линда. — Зачем вообще нужен компьютер, если на нем не играть?

— Я где-то слышал, что Стив Джобс ненавидит игры, — сообщил ей я. — Не знаю, насколько это правда.

— Ну и дурак, если так! — заключила моя геймерша.

— Посмотри, что тут есть.

— Вау! Какая крутая программа! — отреагировала девушка на «Лиза Дро» и потерялась для общества на добрые полчаса, создавая эскиз — уточку-астронавта в скафандре. Получилось даже в чем-то похоже на Расти.

— Крис, это очень удобная программа для рисования, лучше, чем для имеющейся у нас мышки. Жалко, что бесполезная! Компьютер ведь не совместим с нашими IBM и для просмотра нарисованных картинок потребуется такой же.

— Уговорила, мы сделаем свой векторный графический редактор. В конце концов, надо будет чем-то занять мейнфрейм, когда мы его купим. Но постараемся, чтобы и на обычном IBM работало.

Очень амбициозная задача, как бы не на год или больше разработки. Причем свалю ее львиную долю на Джона. Графический редактор со слоями и всем таким, с лучшими практиками из будущего. Я далеко не мастер фотошопа, нет у меня необходимого чувства прекрасного. Но базовый функционал туда-сюда помню и представляю. И курс компьютерной графики воронежского Политеха хорошо в голове отложился. А если что-то и не получится, то Джон у нас парень умный, на грани гениальности, придумает. А назову я его «Каналья Пейнт». Или просто «Пейнт».

Пока пока моя ненаглядная тестировала новейшие, без сарказма, технологии, я заприметил бывшего астронавта, разглядывающего музыкальные синтезаторы.

— Сэр, здравствуйте еще раз, можем мы поговорить о завтрашнем дне и том, что допустимо вообще спросить?

— Да, конечно, сынок. Ничего, что я тебя так называю? Мои сыновья чуть постарше, а дочь — примерно ровесница. Зови меня просто Расти, так привычней.

— Все в порядке, сэр, — неплохой мужик этот дядя… пусть будет Рома, хотя это и не русская форма имени «Рассел». — Скажите, а какие темы вообще планируют обсуждать? Сотрудничество в космосе, раз вас пригласили?

— И это тоже. С советской стороны заявлено участие космонавта Севастьянова, мы с ним знакомы. Также собираемся говорить о новых технологиях в образовании, экологии, энергетике.

— А могу я как раз об энергетике спросить? Видите ли… ядерная энергия самая выгодная, это очевидно, но и самая опасная.

— Продолжай, ты говоришь со членом калифорнийской энергетической комиссии.

Тут мне стало неуютно, но сказал А — говори и Б. Во всяком случае, я просто испуганный подросток. Сомнительно, что получится добиться хоть чего-то вот так, через телемост. Но чем Омниссия не шутит? Наука — это ведь по части бога-машины. Так ведь?

— Расти, понимаете, я программист. Как говорят, очень хороший. И я знаю много других разработчиков, тоже отличных. Даже получше меня. Так вот, мы постоянно косячим и ошибаемся. Ежедневно, по несколько раз в день. Не потому, что мы глупые, но так мозг устроен. Простудился или не выспался, голова болит — и ошибка за ошибкой…

— Человеческий фактор, понимаю.

— Но если я ошибусь, что произойдет? Игра зависнет? Кажется, что ерунда. Но цена промаха бывает высока даже у нас. В недавней игре от Атари программист ошибся из-за жестких сроков разработки, в результате персонаж постоянно падает в яму внутри игры. Глупый курьез, но теперь у компании катастрофическое падение акций. И по цепочке у всего рынка видеоигр, если вы следите за котировками. Я упрощаю, чтобы донести мысль. Все сложнее. И если программисты, умные образованные люди, одной ошибкой приводят к миллиардным убыткам, то что у атомщиков?

— Ты хороший оратор, Крис. Понимаю твой страх, но на всех американских ядерных станциях многоуровневые протоколы безопасности и защитные внешние саркофаги. Именно такой спас Три-Майл-Айленд при расплавлении реактора четыре года назад…

Чего-чего-чего⁈ Расплавление реактора? Какой трехмильный остров? Хотя чему удивляться? Аварии случаются и не удивлюсь, если к решению с саркофагом вокруг каждого реактора американцы на горьком опыте пришли.

— На американских — да. А как насчет советских, европейских, японских? Я был недавно в Японии — там всю голову мне забили угрозами землетрясений и цунами. Готовы ли к угрозе цунами их прибрежные станции?

На самом деле нет, никто нас не предупреждал и лекций по безопасности не читал, но это уже недочет, так скажу.

— Хороший глубокий вопрос. Вынужден признать, я не владею ответом на него и это упущение. Хочешь задать в прямом эфире?

— Сэр, поймите верно, я не какой-то безумный паникер, просто хочу выстроить систему так, чтобы уменьшить вероятность проблем. У нас в программировании есть практика код-ревью, когда изучаешь исходники коллег и ищешь проблемы. Может быть, и атомщики разных стран могут сотрудничать и помогать найти угрозы? Общаться между собой, делиться протоколами безопасности и пытаться найти ошибки. Ну и построить саркофаги там, где их нет, желательно бы… но я понимаю, сколько это денег. На страхи подростка все просто закроют глаза.

Пожалуй, если я все нажитое непосильным кодингом на строительство защитных оболочек для АЭС спущу, то даже на маленький кусочек не хватит. Я богат только в сравнении с собой вчерашним.

— Есть международное агентство по атомной энергетике, — напомнил Расти.

— Как раз ему я бы и предложил организовать обмен опытом. Простите, что вывалил на вас свои страхи. Но радиация не знает границ.

— Я порекомендую дать тебе задать вопрос, Крис, когда начнется обсуждение энергетики, — решил астронавт. — Ты говоришь и думаешь, как взрослый инженер, а не подросток.

— Спасибо, Расти. Это на самом деле очень важно для меня.

Скорее всего, мои вангования не приведут вообще ни к чему. Но вдруг хоть один каналья задумается — «а что, если завтра ко мне придет международный контроль?» и откажется от рискованного эксперимента или перепроверит защиту. Делаю, что могу — мне это ничего не стоит, кроме репутации малолетнего паникёра, но ее я переживу.

Переночевали в отведенных вагончиках. Сьерре их полагалось два и разместились с комфортом. Мы с Линдой отдельную комнату для себя даже урвали.

— Крис, я переживаю насчет завтрашнего телемоста, — прошептала мне девушка. — Что, если я спрошу какую-нибудь ерунду и опозорюсь перед русскими? Это же дипломатический скандал.

— Давай порепетируем, — шепнул ей в ответ. — Представь, что я из России, спрашивай, что хочешь, отвечу на что угодно.

— Твоя любимая еда?

— Макароны с мясом!

— Хи-хи-хи! Думаешь, в СССР едят такие же спагетти, что и мы?

— Они бы и веру в Макаронного Монстра, уверен, оценили бы.

— Ладно… допустим. Русский Крис, как тебя зовут?

— Эээ… Крис. У моего имени нет отдельной русской формы. Наверное.

— У тебя есть питомец? Как его зовут?

— В большой стеклянной банке на кухне у меня живет медуза, я называю ее Чайный Гриб и пью периодически воду из-под нее, подливая новую. Имени у нее нет.

— Фууу… какая гадость! Я знаю, что у тебя отличная фантазия, но придумывай уж что-то реалистичное. Например, представь, что ты заболел…

— У нас в советской России ты не идешь к врачу, если болен. Врач идет к тебе! Клянусь, так и есть!

— Хи-хи-хи. Где ты учишься, Крис? Сколько это стоит?

— У нас не ты платишь университету, чтобы учиться. Университет платит тебе!

— Хи-хи. И вот ты получил диплом, какую ты ищешь работу?

— У нас в России работа ищет тебя! Сразу по окончании учебы тебя распределят туда, где не хватает людей твоей специальности.

— А много ты платишь налогов? — больная тема, не только я заполнял в конце апреля декларацию, Линде тоже пришлось отдать кровные динеро дядюшке Сэму.

— У нас… ладно-ладно, не щипайся, я вообще их не плачу! Это всё забота работодателя.

— У вас безопасно? Есть гангстеры? Только давай серьезно, без шутки, что в России ты грабишь преступника.

— У нас есть все достижения цивилизации! И бандитизм, и коррупция, и власти, делающие вид, что всё лучше, чем на самом деле. У вас, капиталистов, нет на них монополии.

— А фантастика у вас есть?

— Есть! Причем отличная, — тут я задумался. Может ли каналья Крис откуда-то знать про Стругацких или Булычева? Сомнительно, без шансов. Хотя что-то вроде бы издавалось, — но мы очень уважаем и западную фантастику, особенно классическую, такую, как Брэдбери и Жюль Верн.

А окончание ответа Линда уже и не слышала. Заснула после тяжелого дня.

А на следующий день пошел фестиваль, повалили людские толпы… и наш стенд на контрасте с недавней Эн-Си-Си оказался почти незаметным. Люди, конечно, приходили и на чичис Трейси клевали, но самыми главными экспонатами оказались «Тетрис», «Темпл Ран» и далеко не новый квест «Волшебник и принцесса» от Сьерры. На файловый менеджер процентов семьдесят обычных посетителей смотрели, как на что-то непонятное. Цветные буковки и четкий текст в Каналья Эдиторе еще какой-то интерес вызывали, как и халявная дискета, но совсем не тот уровень вовлечения.

— Кажется, я понял, почему Кен так легко отдал нам стенд, — заключил Чак. — Тут компьютеры никому не нужны, все приезжают Ван Халена послушать, а не на электронику смотреть.

Со стороны сцены уже послышались завывания первого коллектива — Дивайнилс. Я вышел посмотреть на экран и прямо зашло. Годный женский вокал, дерзкий панковский текст, образ солистки, как будто она недавно попала в аварию или дралась за свою жизнь — порванная одежда, иллюзия выбитого зуба… или и правда нехватка зубов. В любом случае, весьма хорошо. В мой постоянный плейлист не войдет, но скорее понравилось, чем нет.

— Мистер Возняк просил вас быть в студии к десяти утра, — к нам на стенд подошел представитель организаторов.

— Ребят, нам надо трех человек разных возрастов. Вот вы, мисс, очень подходите, — позвал он, — просто пообщаетесь с другой стороной планеты, ничего необычного.

— Так рано? — удивилась Линда. — В прошлый раз уже стемнело.

— Для удобство наших русских друзей мы выбрали время пораньше, чтобы и у них не на середину ночи эфир выпадал. Вы, мисс, вы такая эффектная, пойдете поговорить с Москвой? Поверьте, они не кусаются, у нас тут есть парень, учившийся там по обмену, много интересного рассказывал.

— Йеп! — эффектная мисс — это, безусловно, Трейси.

— А можно поговорить с этим парнем? Расспросить его про Россию? — уточнила Линда. «Русский Крис», ей, значит, не авторитет и «чайный гриб» — выдумка. А это я еще информацией про березовый сок поделиться не успел.

— Да пожалуйста, три дня фестиваля еще впереди, — разрешил долговязый ассистент организаторов. — Его зовут Тед, кучерявый такой.

Оставили стенд на Чака и Блейза и вперед, навстречу приключениям. На этот раз в организации телемоста просматривался более серьезный подход — под студию выделили отдельный кондиционируемый шатер, где возвели ступенчатый амфитеатр, и расставили удобные кресла, как в зрительном зале.

Нас — меня, Линду и Трейси — в первый ряд посадили. Блондинка предусмотрительно расстегнула пуговку. Если что-то и способно прекратить Холодную Войну, то это, очевидно, чичис Пенелопы Смит. Йеп?

Наверное, с полчаса ничего не происходило, всякая техническая суета, но в районе половины одиннадцатого на большой экран по центру сцены вывели анимированную заставку о том, как демократическая звездно-полосатая ладонь пожимает красную правую руку, украшенную серпом и молотом. Место перед камерой, направленной на зрительный зал, занял Воз, одетый в белую тенниску и короткие шорты, чуть выше колена. Он, похоже, целенаправленно худел, может, спортом занимался. Небольшое брюшко из-под рубашки выпирает, но это нормально, а так очень свежо выглядит. Зал затих.

— Привет, — помахал Возняк рукой в камеру. — Мы обращаемся к вам с Ю-Эс феста 1983 года, в Южной Калифорнии. Мы находимся совсем рядом с местом проведения Олимпийских Игр 1984 года, где встретятся представители мировых культур. На экране у меня за спиной вы увидите наших друзей из Советского Союза и представителя фестиваля Джима Хикмана…

— Мы здесь, с нашими советскими друзьями, — сказал через океан лысеющий мужчина лет тридцати.

— И мы вам хотим кое-что сказать, — добавил второй американец, обладатель куцых усиков.

— ДОБРОЕ УТРО, АМЕРИКА! — хором проскандировали собравшиеся в московской студии две или около того сотни человек на русском. Отвык я от звуков родной речи, аж вздрогнул. Другие, впрочем, тоже не вполне спокойно среагировали.

— Привет, я Владимир Познер. То, что мы сейчас прокричали, означает «Доброе утро», — обратился к нам на безупречном английском знакомый лысеющий телеведущий, чем ввел в легкий ступор. Телемосты с Познером, те, где заявлялось, что «в СССР секса нет», ведь намного позже должны пройти. Году в 85-м! Видимо, я плохо знаю историю. Ну или на нашей стороне океана про сегодняшний сеанс связи хорошо так молчали.

За знаменитым телеведущим слово взял «Доктор Сэм Кин» с американской стороны и толкнул вполне себе искреннюю речь о том, что «давайте жить дружно». И вроде как не лицемерил, но меня не тронуло — слишком академично говорил, без жара.

Гораздо искренне выглядели видеовставки с той стороны с простыми москвичами, пойманными на улицах и задающими вопросы. Наверняка тщательно отфильтрованными не вполне случайными людьми, но все равно обычными и милыми. «Почему американцам трудно нас понимать?», «Что они думают о будущем и как представляют мир?», «Что они знают о СССР?», «Готовятся ли к олимпиаде?», «Ребята, разве вы не хотите жить в мире?»

Поверх заранее заготовленной записи закадровый перевод пустили.

И без каких-то пауз пошли аналогичные короткие вопросы от обычных американцев: «Хотели бы вы приехать к нам по обмену?», «Какую музыку вы слушаете?», «Есть у вас пенсионеры, которые продолжают учиться в ВУЗе?», «Кто ваши кумиры, литературные и музыкальные звезды?», «А у вас есть Атари?»

Вот на последнем вопросе от симпатичной блондинки я едва не расхохотался. Название корпорации зла все-таки стало именем нарицательным. И чего этим канальям-политикам надо? Ответы где-то в области социологии и философии.

Кин и Познер представили участвующих в дискуссии экспертов. С обеих сторон ученые, политики, космонавты. У Севастьянова две золотых звезды героя СССР к пиджаку было приколото.

Все тепло и дружелюбно друг друга поприветствовали в целом, но от официальных лиц так и веяло пафосом. С обоих сторон. Разве что космонавты и там и там ребята простые.

Микрофон в советской студии пошел в зрительный зал к круглолицей и румяной девочке лет десяти-двенадцати, чем-то Агнешку Ковальски мне напомнившей.

— Привет, меня зовут Маша, я учусь в пятом классе, — сказала девчушка, — скажите, а в Америке изучают русский язык?

— Я изучаю русский язык и только что вернулся из Москвы, — ответил ей кучерявый парень лет двадцати, когда с микрофоном подошли к нему, — и я переживаю, как там у моих московских друзей, как они сдали экзамены.

Сессия в конце мая у студентов даже не начиналась. Следующей у микрофона с советской стороны экрана оказалась блондинка с химической завивкой, тоже знающая, что делать с пуговками, чтобы представить чичис в лучшем свете.

— Мы в СССР читаем много американских книг. А вы читаете русские книги? — спросила она.

— Сюда-сюда-сюда! Я хочу ответить! — прямо-таки запищала Трейси.

Кто бы ее сумел проигнорировать?

— Приветики! Меня зовут Пенни Смит, я актриса! Я не говорю на русском, но мы в театре ставим Чехова! У нас весь Беркли обожает его пьесы. Мистер Чехов — прям отвал башки!

И снова политики и ученые излили в пространство порции пафоса. Советский академик ядерное оружие с раковой опухолью сравнил. Но вот дали слово космонавтам — и пошли простые заверения в дружбе и шутки про то, что они бухали вместе. Даже фотку молодого Расти показали. Офигеть он был рыжий, прямо Артур Уизли, очень внешне похож!

Микрофон пошел в зал и я поднял руку, давай показать что мне есть что сказать.

— Привет! Меня зовут Крис и я программист, — так и подмывало продолжить на великом и могучем, но нет, это было бы невероятно глупо.

А дальше я толкнул немного сокращенную версию своей речи о том, как боюсь радиации и хочу, чтобы атомщики всего мира сотрудничали. Не уверен, насколько искренне мне хлопали. Но если хоть один пендехо с одной или другой стороны задумается перед тем, как накосячить — усилия того стоили. Наивный панамский юноша, конечно. В какой-то момент чуть петуха не дал от волнения, но Линда рядом сжала мою ладонь и силы договорить твердым голосом отыскались. Вот о чем стоило бы говорить советскому академику.

— Привет, я Линда. Простите за голос, это… временно. Сегодня много говорили про книги. Скажите, любят ли у вас фантастику, снимают ли по ней кино? Спасибо за ответ.

— Здравствуй, Линда, — микрофон перехватил космонавт Севастьянов, — желаю тебе крепкого здоровья. Да, у нас очень любят фантастику. Многие из моих коллег-космонавтов через увлечение ей попали в профессию. Мой любимый американский писатель — Айзек Азимов. А из советских я бы тебе порекомендовал почитать братьев Стругацких, Ивана Ефремова и Кира Булычева, книги про Алису Селезневу.

Кто бы там синхронным переводом ни занимался — респект ему. Быстро и качественно мысль донес.

— Спасибо, — сказал из советской студии Познер, — теперь мы прерываемся на 12 часов и при повторном включении будем танцевать под музыку друг друга.