Олег стоит у дверей кабинета, когда солнце едва успевает показаться из-за горизонта. Докладывает ровным голосом, хотя новости не из приятных:

— Всю ночь сидели по двое, господин. Двое у парадного, двое со стороны двора. Окна в поле зрения, дверь под наблюдением. Свет в кабинете горел до трёх, потом погас. Пересмешников не выходил. Ни через парадный, ни через чёрный.

— А утром?

— А утром пришли клерки, открыли контору. И он там. Сидит за столом, бумаги перебирает, будто и не уходил никуда.

Откидываюсь в кресле и смотрю в потолок. Два варианта вертятся в голове, и оба скверные.

Первый — в конторе есть ход, о котором мои люди не знают. Подземный, замаскированный, любой. Тогда Пересмешников уходит ночами по делам, о которых не должен знать никто, и возвращается под утро. Это объяснимо. Неприятно, но объяснимо.

Второй — хуже. Если хода нет, а человек исчезает из запертой комнаты и появляется в ней же — значит, он не просто адвокат. Он владеет каким-то мощным артефактом, что позволяет перемещаться или маскироваться среди клерков. И вот это мне совсем не по душе.

— Ход искали?

— Перерыли всё, что могли, не привлекая внимания, — Олег качает головой. — Стены простукивали через соседние помещения, пол осмотрели. Чисто. Если проход и есть, то спрятан так, что нам не достать. Возможно, магический.

— Ясно. Снимай людей с ночного дежурства. Толку от него нет.

Олег уходит, а я остаюсь сидеть за столом и размышлять над происходящим. Тишина на записи, исчезновение из кабинета, маячок, который приполз к этой же конторе. Слишком много нитей сходятся в одну точку, чтобы это было совпадением.

Но доказательств у меня нет. Только догадки, от которых сводит зубы.

Откладываю это в дальний угол головы и спускаюсь в комнату Льва. Есть другая загадка, и к ней у меня появился ключ — вернее, краб с механическим голосом.

Клац сидит в комнате Льва на своей лежанке из тряпок, и катает клешнёй тот самый камешек с полигона. Алхимика в комнате нет — ушёл к Игнату или ещё к кому за какими-нибудь склянками. Это к лучшему, лишние глаза мне сейчас ни к чему.

При моём появлении Клац вскидывает голову и щёлкает.

— Граф!

— Тихо, — говорю и прикладываю палец к губам. — Идём. Покажешь, что делала Алиса.

Веду краба наверх, в коридор второго этажа, пока все ещё спят — идеальное время. Он семенит за мной, постукивая лапками по паркету, и притихает, когда мы подходим к портрету отца Севы.

— Здесь? — спрашиваю и указываю на раму.

Краб молча мотает головой и подбирается к стене, замирает под рамой и тычет клешнёй в одну точку — чуть левее портрета, на уровне моей груди.

— Здесь. Пьёт. Стоит. Долго, — голос скрежещет, но слова чёткие. — Рука. Сюда.

Он показывает, как Алиса прикладывает ладонь к стене. Не к раме или портрету — к голой штукатурке рядом. Это довольно близко к тому месту, где меня кольнуло кольцо Сольпуги.

Кладу ладонь, куда указал Клац. Веду пальцами, прижимаю, ищу шов или щель. Гладко. Старая штукатурка, прохладная под рукой, без единого изъяна. Никакого отклика магии тоже не чувствую.

— Точно сюда? — хмурю брови.

— Точно-точно, — Клац подпрыгивает. — Свет. Свет. Яркий, тёплый.

Тёплый? Оранжевый свет? Значит, стена реагирует — но не на меня. На Алису.

Меняю руку, прикладываю правую, с кольцом Сольпуги. И в ту же секунду под кольцом вспыхивает та самая раскалённая игла — резкая, короткая, точно под ноготь загнали гвоздь.

— Твою ж, — шиплю и отдёргиваю кисть.

Кольцо на месте, кожа цела, но боль была настоящей. Сольпуга снова откликнулась на эту стену. Связь есть, тут и думать нечего. Только открыть тайник я не могу — у меня нет того, что есть у Алисы, какого-то ключа, слова или жеста.

Прижимаю кольцо к стене ещё раз, через боль, и держу. Штукатурка не светится. Камень молчит. Сольпуга жжёт палец, будто предупреждает, но дверь или тайник, что бы это ни было, не открывает.

— Не выходит, — говорю вслух, скорее себе. — Чего-то не хватает.

Клац щёлкает клешнёй и смотрит на меня снизу вверх своими глазами-бусинами. Я пожимаю плечами и говорю, что сегодня не наш день, но подбадриваю малыша — он сделал большую работу. Теперь я точно знаю место и то, что это связано с богинейй Сольпугой.

— Твоя задача караулить Алису дольше. Понял?

— Да-да-да, — радостно вскакивает Клац.

— Но молча, — дополняю я, и радость из его движений моментально улетучивается.

— Потерпи немного, малыш, потом сможешь говорить, сколько захочешь, — глажу его и ухожу.

Алиса пьёт что-то у этой стены по ночам. Стена откликается на неё и на кольцо Сольпуги. А кольцо это связано с моей матерью, с Василисой, которую я никогда не знал в этой жизни.

Слишком много совпадений вокруг женщины, которую отец привёл в дом после смерти моей родной матери. Но пока это тупик. Без ключа стену не вскрыть, а спрашивать Алису в лоб — значит спугнуть или разрушить заклятие. Она уже пробовала шагнуть со скалы, когда стало слишком жарко.

Я вовсе не хочу навредить мачехе, которая по неведомой для меня причине положила жизнь на моё воспитание. Может, её сама мать прислала? Может, она из того же проекта…

Лучше подожду. Алиса не представляет опасности ни для меня, ни для себя, если только не начинать неугодных разговоров.

А пока — Клац караулит, я наблюдаю.

Сейчас есть более важные дела, которые ждать не будут, и я переключаюсь на то, что требует внимания прямо сейчас.

Документы об объединении отрядов лежат у меня в сейфе со вчерашнего дня. Канцелярия императора подписала всё раньше срока — даже целый год ждать не пришлось. Теперь в Крыму официально есть лишь мой отряд и те, кто работает на меня.

Здесь предстоит ещё со многим разобраться: от разговоров с командирами прошлых охотничьих отрядов до реструктурирования организации в целом. Я планирую создать крепкую контору, которая реально будет защищать людей и приносить пользу всей Империи. И это в моих силах.

Спускаюсь в столовую, где Оля разложила на столе блокноты и какие-то списки. Она вернулась из города с папкой для Пересмешникова, переоделась и сразу взялась за дела. Огибаю стол, целую жену и плюхаюсь рядом:

— У меня хорошие новости.

— Правда? — она слегка сдвигает свои записи.

— Бумаги по отрядам подписаны. Официально я теперь глава всех охотничьих отрядов Крыма.

Она широко улыбается.

— Так это же замечательно! Когда объявишь?

— Хочу устроить банкет по этому поводу. Собрать знать, глав отрядов, договориться о сотрудничестве по-человечески, за столом.

— Ого! Вот это планы, — оживает Оленька.

— Поможешь?

— Спрашиваешь, — она тут же придвигает чистый лист. — Сколько гостей? Когда? Есть пожелания по блюдам?

— Через две недели. Прямо перед открытием храма. Гостей… человек пятьдесят, может, больше. Главы отрядов, соседи, кто-то из города.

Оля кивает и начинает строчить. Я смотрю, как она прикусывает кончик ручки, размышляя, и понимаю, что она в восторге от этой идеи. Она берётся за это с таким азартом, что отговаривать бесполезно.

Могу её понять. Банкет в такое время — глоток свежего воздуха в этой тухлятине из процессов против Щеглова и подковёрных игр против нашего рода.

Следующие дни поместье гудит. Алиса с Олей составляют меню, спорят с Булкиным о десертах, рассылают приглашения. Евграфыч командует слугами, выбивает пыль из парадного зала, который не открывали многие годы, вроде с гибели моей матери.

Я в эту суету не лезу — у меня свои хлопоты.

Оформление предприятия по закрытию разломов сжирает дни целиком. Встречи с чиновниками, подписи, печати, согласования. Я мотаюсь между Ялтой и Симферополем, объясняю, требую, давлю где надо. Бюрократия везде одинакова — что в этом мире, что в прошлом.

Каждый чиновник норовит воткнуть свою палку в моё колесо, чтобы за вознаграждение милостиво вынуть её оттуда. Но у меня иные планы, так что показываю всем и вся, что зубы об меня проще сломать, чем может показаться. На моей стороне правда и указ императора.

Дело против Щеглова идёт ровно. Ларин выпустил статью, потом вторую, и весь Крым теперь обсуждает бывшего губернатора. Свидетельницы пошли к Оле сами.

Пересмешников скрипит зубами, но делает, что от него требуют — подаёт документы и больше не затягивает сроки. Я надавил, и он понял, что упираться себе дороже.

Только вот как он исчезает из своего кабинета по ночам — этого я так и не выяснил. И эта мелочь не даёт мне покоя. Так что к исходу второй недели, когда подготовка к банкету выходит на финишную прямую, я решаю разобраться с конторой сам.

Сажусь в неприметную машину и ставлю её через дорогу от здания, где располагается контора Пересмешников. Отсюда виден вход, окна первого этажа, кусок переулка сбоку. Глушу двигатель и устраиваюсь ждать.

Люди входят и выходят. Клерки в серых костюмах, посетители с папками, курьер с коробкой. Я запоминаю каждого — лицо, походку, во что одет, с чем пришёл и с чем ушёл. Скучное занятие, но я умею ждать.

Проходит пара часов. Солнце ползёт по фасаду здания. Я успеваю выпить весь термос с кофе и пожалеть, что не взял второй.

Мужчина в коричневом пальто выходит из конторы около полудня — сутулый, с залысинами, с потёртым портфелем. Я отмечаю его и отпускаю взглядом. Обычный клерк, каких десятки, хотя его портфель явно обращает на себя внимание.

Проходит минут сорок. И тот же мужчина в коричневом пальто снова выходит из конторы. Уже с новеньким портфелем, но с той же сутулой спиной.

Сажусь прямее. Между выходами он не входил обратно — я смотрел не отрываясь, мимо меня и мышь не проскочила бы. Значит, либо есть второй вход, которым он вернулся незамеченным. Либо…

Либо передо мной выходили два разных человека под одним лицом. А это уже знакомый почерк.

Маска. Тот же фокус, что был на встрече с фальшивым Сипиным. Один из этих «клерков» в коричневом — настоящий, а второй надел чужое лицо, чтобы пройти мимо моих глаз незамеченным. И я почти уверен, что под маской был сам Пересмешников.

Вот как он исчезает из кабинета. Не через тайный ход. Он просто выходит с другим лицом, и никакая охрана не отличит его от посетителя. Разве что портфель выдаёт…

Откидываюсь на сиденье и пытаюсь сложить картину. Зачем адвокату маски? Зачем человеку, ведущему дело против Щеглова, по ночам выскальзывать из конторы под чужой личиной?

Версий хватает. Может, встречается с Щегловым тайком, пытается помочь старому подельнику, пока на людях изображает усердие. Они были в одной лодке — губернатор и его адвокат. А я эту лодку сейчас раскачиваю, и Пересмешникову приходится думать. Он явно пытается понять, на чьей стороне выгоднее оказаться.

Или дело глубже, и адвокат связан с Султаном теснее, чем кажется? Маячок ведь приполз именно сюда. Может, они встречались? Обсуждали какие-то дела? И снимок мог сделать граф. У него вполне хватило бы средств на дорогую технику.

Хм, не собираетесь ли вы, Анатолий Гаврилович, играть на два фронта?

Завожу машину. Сидеть дальше смысла нет — главное я выяснил. Пересмешников играет в свою игру, и эта игра завязана на маскараде. Осталось понять, с кем он встречается под чужими лицами.

Домой возвращаюсь к вечеру, вымотанный долгим ожиданием. В холле меня встречает Оля, а я и не ждал её сегодня. Она говорила, что задержится в городе на сессии.

— Ты рано, — говорю и обнимаю её.

— Сдала всё досрочно, — она утыкается лицом мне в плечо. — Хотела быть рядом на банкете. Не оставлять же тебя одного среди всей этой знати. А то кто знает, сколько красоток явится к тебе в поместье…

— К нам, солнце моё, — целую её. — К нам. И плевать я хотел на них всех, пока у меня есть ты.

Оленька смущается, но пусть привыкает к тому, что она хозяйка в этом доме.

Ужинаем вдвоём, потом поднимаемся наверх. Оля забирается в постель с ногами, кутается в плед, а я сажусь рядом и пересказываю ей день — про контору, про человека в коричневом пальто, про маску.

— Интересно, что скрывает Анатолий Гаврилович? — она хмурится. — У меня даже мыслей нет.

— И у меня пока нет. Но завтра в дом съедется половина крымской знати. Хороший случай посмотреть, кто с кем дружит, может, удастся и Пересмешникова уличить в каких-то ранее неизвестных нам знакомствах.

— Я как раз об этом думала, — Оленька оживляется. — Знаешь, на таких приёмах люди расслабляются. Легко оценить расклад — кто к кому подходит, кто кого избегает, кто шепчется по углам. По одному вечеру можно понять больше, чем по месяцу слежки.

— Вот и понаблюдаем вместе. Ты — со своей стороны, я — со своей.

— Договорились, — она зевает и кладёт голову мне на колени. — Только не вздумай весь вечер торчать с охотниками и забыть про жену.

— Не забуду, — я провожу рукой по её волосам. — Я тебя теперь на шаг не отпущу.

Она засыпает быстро, а я ещё долго сижу в темноте и слушаю её дыхание. Хорошо, что она рядом. С ней даже все эти интриги кажутся чем-то несущественным.

Банкет назначен на следующий вечер.

Парадный зал поместья преображается до неузнаваемости. Хрустальные люстры начищены до блеска, длинные столы ломятся от угощений, в углу настраивает инструменты приглашённый квартет. Слуги снуют с подносами, Евграфыч руководит ими еле заметными жестами, как дирижёр.

Гости съезжаются к семи. Кареты и машины подкатывают к крыльцу одна за другой, и зал наполняется людьми в дорогих нарядах. Знатные семьи Крыма, главы охотничьих отрядов, чиновники из города. Я встречаю каждого у входа, жму руки, обмениваюсь любезностями.

Оля рядом, в тёмно-зелёном платье, и держится так, будто родилась графиней, хотя я знаю, что ей нелегко. Многие шепчутся за её спиной, а она здоровается, улыбается, ведёт светскую беседу — ещё и подмечает всё.

Я вижу, как она цепко скользит взглядом по залу, запоминая, кто к кому тянется. Дело для неё превыше всяких слухов о нас. Да и она прекрасно знает, что я быстро угомоню любого, кто рискнёт говорить о моей супруге громче положенного.

Чета Пересмешниковых тоже здесь — я пригласил их намеренно. Анатолий Гаврилович стоит у окна с бокалом, беседует с каким-то охотником, держится спокойно и любезно. Глядя на него, ни за что не подумаешь, что этот человек выскальзывает по ночам из собственной конторы под чужим лицом.

Кабанский, Ужин и остальные мои сбились в кучку у дальнего стола. Они за это время сдружились, всё же столько пройдено бок о бок.

Постукиваю ножом по бокалу, и зал стихает.

— Дамы и господа, — говорю, выходя на середину. — Благодарю, что приняли моё приглашение. Повод у нас сегодня особый. Канцелярия Его Императорского Величества утвердила объединение охотничьих отрядов Крыма под единым началом. И это начало доверено мне.

По залу проходит шорох. Главы отрядов переглядываются, кто-то хмурится, кто-то одобрительно кивает. Да, не все рады этому заявлению, но меня все и не интересуют — нужны лишь самые верные и желающие делать общее дело.

— Это значит, — продолжаю, — что разрозненности конец. Мы будем работать вместе, делиться опытом, прикрывать друг друга в разломах. Я никого не собираюсь принуждать вступать в мои ряды. Но порядок наведём. Чёткая иерархия, полное вооружение и настоящие тренировки. Каждая жизнь важна, и я намерен минимизировать опасность при нашей нелёгкой работе.

Поднимаю бокал.

— За сотрудничество, господа. И за то, чтобы наша земля стала безопаснее!

Зал откликается нестройным гулом голосов и звоном бокалов. Большинство пьёт охотно, но я замечаю и кислые лица — кому-то новый порядок поперёк горла. Запоминаю и этих. Хотя там всё те же лица, как и обычно.

Дальше банкет течёт своим чередом. Квартет играет, гости разбредаются по залу, образуют группки. Я хожу от одной к другой, говорю о делах, о разломах, о будущем сотрудничестве. Главы отрядов прощупывают меня, я прощупываю их.

Оля ловит меня у стола с закусками и наклоняется к уху.

— Видел? Пересмешников дважды подходил к Завадскому. Тому, что с серебряной тростью. О чём-то шептались.

— Завадский — это который отказался пить за объединение?

— Он самый. И ещё двое из его компании кривились.

— Молодец, — целую её в висок. — Продолжай в том же духе.

Она ускользает обратно в толпу, а я беру бокал и осматриваю зал. Всё идёт как надо — гости довольны, дела движутся, недовольные на виду. Можно почти расслабиться.

Почти.

Особый мобилет вздрагивает во внутреннем кармане. Тот самый, для звонков от Султана. О как, кто-то решил потревожить меня в самый разгар праздника.

Отхожу к окну, поворачиваюсь спиной к залу и подношу трубку к уху.

— Слушаю, — говорю тихо.

— Граф, — искажённый голос ни с чем не спутать. — У меня для вас срочное дело. Не терпит отлагательств.

— Я сейчас несколько занят.

— Бросайте всё, чем заняты. Это важнее любого вашего банкета.

Он знает про банкет. Знает, что я сейчас не один, что в доме гости. Либо у него свои глаза среди приглашённых, либо…

— Что нужно?

— Подробности через час, на ваш мобилет придёт адрес. Будьте готовы выехать немедленно. Не разочаруйте меня.

Трубка смолкает. Я убираю мобилет и оборачиваюсь к залу с самым безмятежным видом, на какой способен.

— Всё в порядке, Всеволод Алексеевич? — Пересмешников-младший, Василий, оказывается рядом, словно из воздуха. В руке бокал, на лице вежливое участие. — Вы переменились в лице.

— Всё прекрасно, — улыбаюсь ровно. — Дела не терпят, даже праздник им нипочём.

— Понимаю. Бремя власти, — он чуть склоняет голову и отходит.

Я провожаю его взглядом и думаю: знает ли он про этот звонок? Стоял ли за моей спиной достаточно близко, чтобы услышать искажённый голос в трубке? Или это снова паранойя, которая после всего гложет меня без передышки?

Наверняка Васенька побежит сейчас к папеньке докладывать, что графу Скорпионову поступают странные звонки.

Ловлю глазами Кабанского у дальнего стола. Он смотрит на меня — видел, как я отходил к окну, видел моё лицо. Едва заметно киваю ему в сторону коридора.

Кабанский ставит бокал и идёт к выходу из зала, не привлекая внимания. Я иду следом, кивая гостям по пути, изображая, что просто отлучаюсь по хозяйским делам.

Банкет шумит за спиной — музыка, смех, звон посуды. А мне предстоит выйти из этого тепла в очередную тёмную игру, правила которой выдумываю люди, что хотят меня утопить. Но пусть не думают, что это будет так легко.