Клац ещё какое-то время смотрит вслед уходящим Фёдору и Льву. А меня уже раздирает любопытство.

— Так что там с Алисой? Что она делает?

Клац молчит секунду. Потом открывает пластины и выдаёт:

— Пьёт. Человек. Стена. Темно, ночь!

Я жду, но краб больше ничего не добавляет — смотрит на меня и ждёт сам, будто проверяет, понял ли. Да, согласен, не самое внятное объяснение в моей жизни.

— Человек. Стена, — повторяю медленно и прикидываю, что это значит. — Около портрета?

— Да-да, — Клац подпрыгивает. — Портрет. Пьёт. Ночи.

Портрет. Я уже стоял у того портрета, и не раз. Мы проверяли стену, когда впервые застали Алису там. Тогда ничего не нашли. Пустая стена, старая штукатурка, ничего примечательного. Но Алиса раз за разом возвращалась туда, и мы как-то перестали обращать на это внимание.

Может, она ничего не делала при мне или слугах? Думаю, так и есть, а краб в доме недавно, да и не представляет никакой опасности — он же просто питомец, почти как кошка или собака.

— Молодец, — говорю и хлопаю его по голове. — Хорошо, что сказал.

Клац щёлкает клешнями, потом срывается с камня и начинает носиться по полигону короткими петлями. На бегу выдаёт слова — бессвязно, радостно, как ребёнок, который только что выучил, что предметы имеют названия:

— Камень. Трава. Небо. Лев. Лев-Лев!

У крыльца стоит Лев — так и не ушёл, ждал. Клац летит к нему через весь двор. Алхимик присаживается на корточки и протягивает руку, и краб влетает в объятия Льва, снося его с ног:

— Лев. Лев. Хорошо.

Я улыбаюсь этому и иду в дом.

Решаю сразу проверить слова Клаца и выяснить, что там в этом коридоре, который привлекает Алису. Или, может, она там что-то прячет?

Портрет висит в коридоре второго этажа — там, где всегда. Большой, в тяжёлой раме, немного потемневшей от времени. Мужчина в парадном мундире, с прямой спиной. Явно позировал и был этому рад.

Мой отец. Вернее Севы, но теперь и мой.

Стою перед ним и смотрю.

— Ну и зачем Алиса к тебе ходит? Что пьёт и где прячет? — шепчу, потом начинаю водить рукой рядом с рамой.

Тишина. Нажимаю на раму, ощупываю каждый закуток в поисках кнопки или ещё чего. Веду рукой вдоль стены — медленно, не касаясь. Ничего. Ни тепла, ни холода, ни того смутного ощущения, которое появляется рядом с чем-то магическим. Просто стена.

Провожу левой рукой на всякий случай — та же пустота.

Снимаю портрет. Он тяжёлый, рама скрипит. Прислоняю его к стене и смотрю на то, что под ним: прямоугольник чуть светлее остальной штукатурки — след от рамы за долгие годы на одном месте. Больше ничего.

Провожу левой рукой по стене — ничего.

Потом правой и в эту секунду в палец с кольцом Сольпуги будто вгоняют раскалённую иглу.

— Твою ж!

Отдёргиваю руку. Смотрю на палец — кожа целая, кольцо на месте, никакого следа. Но ощущение было настоящим, такое не придумаешь. Резкое, короткое, точное.

Стою и думаю.

Потом поднимаю руку снова — медленно, без резких движений. Сосредотачиваюсь на кольце. Сольпуга отзывается редко и всегда по-своему, но когда отзывается — это не случайность. Веду пальцами по штукатурке осторожно, миллиметр за миллиметром.

— Сева, что ты делаешь?

Алиса стоит в конце коридора. В руках — книга, вместо закладки палец. Явно отвлеклась от чтения. Может, почувствовала что-то? Смотрит на меня, потом на снятый портрет у стены.

— Думаю перевесить, — говорю спокойно. — Здесь темновато, плохо видно.

Она подходит ближе. Смотрит на портрет, потом на стену.

— Он всегда здесь висел, — она пожимает плечами. — Ещё до меня. Твой отец сам выбрал это место.

— Может, он был неправ, — продолжаю стоять на своём. — Такую красоту надо повесить на видное место, а не в этот закуток.

Она чуть улыбается. Ничего не отвечает.

Я вешаю портрет обратно. Рама встаёт на место с тем же скрипом. Алиса стоит ещё секунду, потом уходит по коридору — туда же, откуда пришла.

Смотрю на портрет.

Значит, там что-то есть. Кольцо не врёт. Проверяли стену раньше — но не с кольцом Сольпуги. Это уже другой разговор, возможно, это связано с моей матерью.

И Алиса ходит туда ночами. Пьёт там что-то. Может, я не в том направлении мыслил? Вдруг Алиса хорошо знала мою мать? Может, даже она сама прислала подругу следить за своей семьёй? Чем чёрт не шутит, я уже понял, что в этом мире может случиться всякое.

Не стоит отсекать и эту теорию.

Собираюсь спуститься, как наталкиваюсь на Фёдора, который поджидает меня на лестнице. Что это за тотальная слежка за мной в собственном доме?

— Как Клац? — спрашивает он, и я сразу понимаю, что это просто любопытство учёного.

— Хм, хорошо, что спросил. Прекрасно, — говорю негромко, хотя в коридоре никого. — Фёдя, слушай внимательно. То, что Клац говорил — пока никому ни слова. Понял?

Фёдор кивает, но в глазах — вопрос.

— Потом объясню. Найди Льва и скажи ему то же самое.

Иду к Клацу сам. Он уже вернулся к своей лежанке из тряпок в комнате Льва, сидит там и перебирает клешнями какую-то находку — маленький камешек, принёс с полигона, наверное.

— Клац, — говорю. — Есть задание.

Краб поднимает голову.

— Алиса. Следить. Ночь, — говорю коротко, его же языком. — Что делает — видеть. Мне сказать. Но тихо. Никакого звука. Понял?

Клац молчит секунду. Потом шепчет:

— Тихо.

— Да. Молчать. Только смотреть.

— Хорошо-хорошо, — говорит он, но клешни у него опускаются.

Ему не нравится молчать. Он только что научился говорить и теперь должен снова делать вид, что не умеет.

— Важно, — добавляю. — Очень важно.

Клац смотрит на меня долго. Потом поднимает клешню в знак согласия.

Отлично, теперь у меня есть глаза в этом треклятом коридоре. И теперь я узнаю, что на самом деле Алиса там забыла.

Дальше меня ждут бытовые дела, а между ними, ближе к обеду звонит Ларин. Я как раз выхожу со двора, отвечаю на третьем гудке.

— Всеволод Алексеевич, — говорит он, и по голосу слышно, что доволен собой. — У нас кое-что интересное.

— Говори.

— Утром у здания администрации собрался митинг. Человек сорок, может, больше. С плакатами, криками — требуют официального расследования по Щеглову. Флаги, лозунги, весь набор.

— О, какие хорошие новости. Как мы и рассчитывали, народ сам подтолкнёт власти устроить показательную порку.

— Это ещё не всё, — Ларин делает паузу. — Мне сегодня позвонили три женщины. Сами, без давления. Говорят, что есть доказательства — письма, записки, одна показала фотографии. Ольга Дмитриевна проделала огромную работу, но нужно торопиться, пока они решительно настроены.

Невольно улыбаюсь, у меня не просто красавица-жена, но ещё и очень умная и упёртая. Оля справится. С таким материалом, с её способностью выстраивать дело, да ещё и со статусом графини — Щеглов не устоит ни в одном суде. Она его уделает на раз-два.

— Передайте им контакт Ольги Дмитриевны, — говорю. — Она графиня Скорпионова и практикующий юрист. Пусть обращаются напрямую.

— Уже набросал черновик материала, — говорит Ларин. — Выйдет послезавтра, если вы не против.

— Не против, разумеется. Работайте.

Убираю мобилет. Митинг, свидетельницы, жертвы домогательств, доказательства — всё складывается как нельзя лучше. Дело против Щеглова само катится в гору. Осталось только не дать ему затормозиться на полпути.

А затормозить может один человек, и мне пока неясно зачем ему это.

К Пересмешникову еду после обеда.

Его кабинет выглядит так же, как всегда: дорогая мебель, бумаги в стопках, на подоконнике — графин с водой. Пересмешников встаёт мне навстречу, жмёт руку. Улыбается.

— Пора двигаться, — говорю, усаживаясь. — Свидетели есть, доказательства собираются. Щеглов сейчас уязвим. Если вы хотите избавиться от этого дела — лучшего момента не будет.

Пересмешников садится напротив. Берёт ручку, крутит её в пальцах.

— Я понимаю, — говорит. — Но процедура требует времени. Нельзя торопить судопроизводство.

— Вы уже говорили это две недели назад.

— Сева, — он смотрит на меня спокойно, — Прощу прощения, Всеволод Алексеевич, я делаю всё возможное. Поверьте.

Улыбается снова. Ровно. Без напряжения.

Я смотрю на него и прислушиваюсь к своей интуиции. Она будто гудит, тихо, но настойчиво. Этот человек должен хотеть закрыть дело как можно скорее. Очистить своё имя, забыть как страшный сон то, что вёл дела с продажным губернатором, который ко всему прочему оказался ещё и насильником.

Щеглов — пятно на репутации его конторы, публичный скандал, который тянется и разрастается. Нормальный чиновник на его месте давно сдал бы Щеглова, лишь бы не быть рядом с этим.

А Пересмешников тянет.

Зачем?

— Хорошо, — говорю. — Жду новостей.

Встаю, прощаюсь и ухожу. В коридоре набираю Олега.

— Слушаю, господин.

— Отправь-ка парочку ребят к конторе Пересмешникова-старшего, — говорю тихо. — Надо бы выяснить, чем занимается наш адвокат, когда никто не смотрит.

— Как прикажете, — коротко отвечает капитан, и я вешаю трубку.

На следующее утро еду в храм, посмотреть, как там идут дела. Чем быстрее мы завершим дело, тем быстрее проведём обряд и далее по списку.

Место здесь, конечно, потрясающее, каждый раз я в восторге. Величественный храм на склоне, волны плещутся совсем рядом. Уединённое и в то же время умиротворяющее место, где хочется находиться часами.

Сейчас здесь стоит уже не просто фундамент. Первый зал — высокий, с арочными проёмами — готов полностью. Внутри пахнет свежим камнем и деревом, которым оформляют залы. На стенах — узоры, которые отражают родовую магию и наши способности.

Прораб Семён Акимович встречает меня у входа — низкий, плотный, с блокнотом под мышкой.

— Камень идёт хорошо, ваше сиятельство, — говорит он, ещё не успев поздороваться. — Со Спинороговской каменоломни — качество первый сорт, и доставка вдвое быстрее, чем было. Два обоза в день стабильно.

— Что осталось?

— Южная пристройка и малый дворик. Там работы дней на двенадцать, если погода не подведёт, — он открывает блокнот. — Внутренняя отделка центрального зала — ещё неделя. Итого: две с половиной недели до готовности.

— Хорошо.

Иду внутрь. Центральный зал встречает гулкой тишиной — здесь уже сейчас что-то есть, какое-то давление в воздухе, не неприятное, скорее плотное. Как будто пространство знает, для кого строилось.

Скорпион является без предупреждения — как всегда, впрочем. Просто в какой-то момент его тень оказывается на полу рядом с моей, хотя источника у неё нет.

— Доволен, — говорит он.

— Рад слышать, — улыбаюсь, осматривая храм.

— Постройка уже даёт силу, — сообщает бог. — Не много, но когда откроется полностью — будет иначе.

— Через две с половиной недели уже всё будет готово, — повторяю слова прораба.

Скорпион молчит секунду. Потом:

— В центре зала нужен магический круг. Семь макров, третий уровень и выше. Вложить в основание до открытия.

Смотрю на пол в центре зала — там уже выложена восьмиугольная плитка, как я и просил. Место для круга есть.

— Сделаю, — даже не спрашиваю, зачем это надо.

Уверен, у Скорпиона свои планы на это место, но чем больше силы он получит, тем больше защиты и силы будет у рода. А мы задумали весьма амбициозный ритуал, для которого нам нужно максимум от нашего бога.

— Я знаю, — говорит Скорпион. И тени на полу не становится.

Ну никакой вежливости от этого членистоногого…

Дома собираю команду. Кабанский приходит первым — он всегда приходит первым, это у него как рефлекс. Следом Ужин, за ним вразвалочку, с кружкой чая в руках Цыпа. Ирина приходит последней, на ходу заплетая косу.

— Семь макров, третий уровень, — говорю без предисловий. — Нужны для храма. Идём охотиться.

Команда оживает сразу. Они уже привыкли работать сами или под началом Кабанского, а вот так вместе мы давно не охотились.

— Сколько времени? — спрашивает Кабанский.

— Два дня. Может, меньше, если разломов много. Но чем быстрее закончим, тем быстрее доделают храм для бога Скорпиона.

— Разломы сейчас активные, — говорит Ужин. — Последнюю неделю по три-четыре в день открываются. Не понимаю почему канцелярия не телится с подписанием бумаг об объединении отрядом.

— Разберёмся потом. Выезжаем утром, — говорю я.

Надо бы напомнить им, что мы хоть и далеко от столицы, но всё же это громадная часть Империи — нам тоже требуется внимание.

Утром выезжаем до рассвета. Первый разлом находим ещё на подъезде к Бахчисараю — он висит над старым садом, тёмный, с рваными краями, и оттуда уже лезет что-то длинное и многоногое.

Кабанский берёт первого монстра на себя — у него теперь новый щит, усиленный, он им доволен и при каждом удобном случае проверяет. Ужин уходит в сторону и работает своей шпагой, следуя любимому принципу — никто не может его коснуться. Рука у него зажила, так что он снова в строю и куда более изворотливый, чем раньше.

Цыпа прыгает так, что я не всегда успеваю за ним взглядом. Мастифин многому его научил, и теперь Лёха не просто таран, а таран с мозгами, что для монстров просто фаталити.

Я достаю биту.

Она разгорается легко — я соскучился по ней, если честно. В последние недели всё больше бумаги и разговоры, а это — другое. Из разлома выходит двое монстров сразу, оба похожи на переросших сороконожек с хитиновым панцирем. Первый получает удар хвостом из кольца в бок и складывается. Второй успевает цапнуть меня за рукав — прокусить не прокусывает, но оказывается резвее, чем я ожидал.

— Ах ты мелкий упырь, — выругиваюсь и отправляю его на тот свет своим огнём.

Макр из первого монстра — второй уровень. Не то, надо продолжать поиски.

За два дня закрываем восемь разломов. Спим в палатках, едим то, что Ирина умудряется сготовить на небольшом огне — она, кстати, готовит лучше, чем воюет, а воюет она великолепно.

Кабанский на второй день находит в разломе у Симферополя монстра, которого раньше никто не видел: широкий, приплюснутый, с кожей как у жабы, но быстрый, как кот. Мы возимся с ним минут двадцать, пока Цыпа не догадывается зайти сверху. Удар по макушке наглухо вырубает тварь.

К вечеру второго дня у нас семь макров. Три — третий уровень, два — четвёртый, один — пятый, один — снова третий. Скорпион просил не ниже третьего. Требование выполнено с запасом.

Возвращаемся домой уже в темноте. Все устали, но довольны — это видно даже по тому, как мы травим байки и ржём, когда едем домой.

Я смотрю в окно на огни Ялты и думаю про стену за портретом. Что там спрятано?

Олег ждёт меня во дворе. Не звонил, не предупреждал — просто стоит у ворот с видом человека, у которого есть что сказать, но он не торопится. Видимо, рядовой доклад, но не ему просто не терпится рассказать.

— Докладывай, — говорю.

— Граф Пересмешников-старший, — начинает Олег, — две ночи подряд ночует в своём кабинете. Домой не уходил — свет горит, охрана говорит, что он внутри, никуда не выходил.

— Над делом Щеглова работает, думаешь?

— Понятия не имею, господин, но с другой стороны, что ему ещё делать?

Я смотрю на него. Олег смотрит на меня. Мы оба знаем, что это не ответ, это версия.

— Пойдём к Сашке, — говорю.

Сашка сидит в своей каморе — комнате без окон, где на столе три монитора и аппаратура, которую я не всегда умею назвать. Он уже знает, зачем я пришёл, — поворачивается на стуле и без предисловий тянется к нужному файлу.

— Что Пересмешников делает в кабинете ночами? — спрашиваю. — С женой поссорился или что?

— Вот, послушайте, — говорит Сашка и нажимает воспроизведение.

Я слушаю.

Тишина. Полная, абсолютная тишина — ни скрипа кресла, ни шороха страниц, ни звука шагов, ни звука дыхания. Два часа записи, и на всём протяжении — ровный ноль.

— Так не бывает, — говорю.

— Не бывает, — соглашается Сашка. — Человек не может не издавать звуков в таком не очень-то и большом помещении.

— Охрана говорит, что он внутри.

— Охрана говорит, что свет горит и дверь не открывалась, я слышал их слова, — поправляет Сашка. — Это не одно и то же.

Я смотрю на запись на экране — ровная линия без единого пика. Либо там тайный проход, который мои люди не нашли. Либо Пересмешников уходит каким-то другим способом.

Каким?

В голову приходит мысль, от которой у меня холодный пот по спине.

— Нет, — говорю. — Не может быть.

Олег смотрит на меня.

— Что не может быть?

Я мотаю головой. Пока не скажу вслух — это просто идея. Может, я ошибаюсь.

Но записи врать не могут. Или могут?