К воротам подъезжаем уже в темноте.

Два автомобиля стоят поперёк дороги, и это первое, что мне не нравится. Перегородили дорогу, чтобы я не проехал. Как только тормозим, замечаю двоих, они трутся у северной ограды, уже вовсю рассматривают территорию.

Второе, что они приехали толпой. Неужели до сих пор не поняли, что не стоит пытаться продавливать меня, как других дворян?

Евграфыч на воротах. За его спиной — шестеро наших, вооружены до зубов. Выглядят мощно, я доволен.

Выхожу из машины, а Олю прошу подождать в машине. Не надо пока светить, что мне удалось её забрать, пусть враги думают, что их план работает.

— Добрый вечер, господа. Кто из вас старший? — говорю я, осматривая собравшихся.

От группы отделяется мужчина в штатском с кожаной папкой под мышкой.

— Следователь по особо важным делам губернской прокуратуры Мещеряков Пётр. Вы граф Скорпионов?

— Я.

— У меня постановление на осмотр подвальных помещений вашего дома. Прошу обеспечить доступ.

— Покажите постановление.

Он подаёт. Я беру и читаю в свете фар.

Читаю медленно. Мне спешить некуда, а им — есть куда, и это отлично видно по тому, как Мещеряков переступает с ноги на ногу.

Постановление составлено по всей форме. Основание — «поступившие сведения о хранении в домовладении документов, изъятых из государственного учреждения». Подпись — Рыков А. Л.

А в верхнем углу — время.

— Пётр… как вас по батюшке?

— Сергеевич.

— Пётр Сергеевич, — показываю ему бумагу. — Вот тут написано, когда постановление вынесено.

— Три сорок, — говорит он. — И что?

— Я в это время ехал навестить жену в больнице.

— Не вижу связи.

— Ладно, — говорю я, думаю, мы оба понимаем, что они надеялись провернуть всё, пока я был в больнице.

Просто мы там быстро закончили, благодаря богине. Оленька получила ядро, и мы вернулись до того, как эта шайка успела провернуть задуманное. Прикидываю, как лучше поступить.

— Осмотр так осмотр. Заходите.

Мещеряков моргает.

Он, похоже, приехал сюда драться. Ему обещали, что граф Скорпионов будет упираться, а не открывать ворота и приглашать внутрь.

— Только есть четыре условия, — добавляю.

— Условия? — Пётр Сергеевич заинтересованно смотрит на меня.

— Требования, если вам так понятнее. Первое: понятые. У вас их нет, а без них ваш протокол — бесполезная бумажка. Родион Евграфович, — смотрю на дворецкого, — пошли за Сергеем в деревню и пусть кого-нибудь из поселения прихватит. Обоих сюда, живо.

— Принято, господин.

— Второе, — возвращаюсь к следователю и загибаю палец. — Внутрь идут четверо: вы, ваш писарь и двое. Остальные остаются во дворе, включая тех двоих, которые сейчас гуляют вдоль моей ограды с северной стороны.

— Откуда… — чуть не заикается Мещеряков.

— У меня глаза есть. Позовите их, пожалуйста. А то будет неприятно, если мои гвардейцы примут их за воров.

Мещеряков оборачивается и делает знак рукой. От ограды отделяются двое и, не торопясь, идут к машинам.

— Третье. Мой человек ведёт съёмку. Весь осмотр, от входа до подписи протокола.

— Это не предусмотрено.

— И не запрещено, — говорю. — Пётр Сергеевич, у меня сегодня жену пытались вывезти в лечебницу, о которой никто не слышал, по бланку с готовой печатью. Я стал очень щепетильным человеком. Мне нужно, чтобы всё, что вы делаете в моём доме, было записано.

Он молчит.

— И четвёртое, — говорю. — Читаю вашу бумагу дословно: «осмотр». Осмотр, Пётр Сергеевич. Не изъятие. Из моего дома сегодня не уедет ни одна булавка.

Вот тут он оживает.

— Если в ходе осмотра будут обнаружены предметы, имеющие значение для дела…

— То вы внесёте их в протокол и оставите на месте, — говорю. — А за дополнительными полномочиями поедете к господину прокурору. Он вам её, я уверен, подпишет часа за три. Или за сорок пять минут, если очень попросить. Но без соответствующей бумажки вы и пылинку из моего дома не вынесете.

Мещеряков смотрит на меня, и я вижу, как он начинает соображать.

Он не дурак. Ему велели съездить и привезти. Про то, что бумага на осмотр не даёт права брать, ему тоже известно — просто он рассчитывал, что я не замечу.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Ждём понятых.

Пока ждём, я успеваю завести Ольгу в дом.

Она идёт сама, но у крыльца я всё-таки подхватываю её под локоть, она явно устала, ей надо хорошо отдохнуть, а не вот это вот всё.

В холле нас встречает Алиса.

Она стоит на нижней ступеньке лестницы, в шали поверх платья, и, судя по всему, стоит там давно. Похоже, Евграфыч выпустил мою мать, хоть я и не велел. Но сейчас я даже рад, что она тут.

— Оленька!

— Всё хорошо, — говорит Ольга. — Я цела, Василиса Никитична.

Мама подходит и берёт её за руки. И замирает.

Смотрит на запястье, где рисунок.

— Что это? — тихо спрашивает она.

— Это подарок, — говорит Ольга. — Я вам всё расскажу. Только не сейчас, у нас во дворе гости.

Алиса поднимает на меня глаза.

— Ты обещал что мы вечером поговорим.

— Обещал, — киваю. — И поговорим. Мама, мне нужно два часа, а потом я весь твой. Иди с Ольгой наверх и посиди с ней. Ей нельзя одной, а тебе нельзя выходить.

— Почему это?

— Там приехали за документами по твоему эксперименту, не стоит, чтобы они тебя видели.

Она понимает сразу. Они с Оленькой уходят в спальню, а я иду в кабинет.

Что же, осмотр только подвала. Почему? Откуда у них сведения, что я всё отправил именно туда? Кто-то следил или на бумагах есть маячок?

Прикидываю варианты, но делаю то, что надо — собираю всё, что связано с делом матери и засовываю в ту самую тайную комнату, которую когда-то нашёл в Тени особняка, а потом и в реальности.

В прошлый раз там я отыскал кольцо Сольпуги, в этот раз прячу связанные с ней документы. Ирония.

Потом приказываю привести ко мне Сашку.

Он появляется через полминуты, с камерой в руках, и глаза у него горят.

— Готов, ваше сиятельство!

— Слушай задачу. Снимаешь всё. Особенно их лица, когда они спустятся. Мне нужно видеть, кто из них знает, что искать, а кто просто ходит.

— Понял.

— И второе, сделай копии архива для нашего знакомого куратора. Сколько тебе нужно времени?

— На всё — неделю, — Сашка чешет затылок. — На бумаги — ночь. Их тридцать четыре коробки, там сплошь таблицы, я к утру отфотографирую, если мне дадут в помощь двоих грамотных.

— Дам троих. К полудню завтра всё должно уехать, — останавливаюсь у двери. — Пока копии не сделаны, никого к ним не подпускать.

— Ясно.

Понятых привозят прямо к двери. Сергей сразу включается в проблему. Я знаю, что после спасения он не будет предавать меня, к тому же его дочь замужем за моим гвардейцем. Второй мужик — местный учитель, обычный работяга, которому все эти дворянские игры не сдались.

Мещеряков зачитывает им права и обязанности, писарь раскладывается на столе в холле, и мы идём вниз.

Подвал у меня большой. И по всей длине стен теперь стоят коробки. Штабелями до потолка, аккуратно. Евграфыч постарался всё рассортировать.

Мещеряков останавливается на пороге.

Я вижу его лицо в свете ламп и понимаю, что он ожидал другого. Похоже, он не рассчитывал, что здесь целый склад.

— Это… — начинает он.

— Это то, что вы приехали осматривать, — говорю любезно. — Прошу. Осматривайте.

— Тут сотни папок.

— Наверное, — пожимаю плечами.

Мещеряков поворачивается к писарю.

— Начинаем.

И вот тут я делаю то, ради чего вообще их сюда впустил.

— Пётр Сергеевич. Я настаиваю, чтобы в протокол вносилось наименование каждой коробки и папки в ней.

Он оборачивается.

— Что?

— Наименование, — повторяю. — Осмотр производится, значит, надо описывать осмотренное. На каждой коробке бирка. На бирке — что внутри и за какие годы. Я хочу, чтобы всё это было в вашем протоколе, слово в слово, и чтобы понятые это подписали.

— Вы понимаете, сколько это займёт времени?

— Всю ночь, может, ещё день, — киваю. — А вам куда-то надо? Торопитесь?

Мещеряков смотрит на меня очень долго.

Он начинает понимать.

— Граф, — говорит он тихо. — Что в этих коробках?

Подхожу к ближайшему стеллажу и снимаю верхнюю папку.

— Вот, к примеру. Смотрите: договор купли-продажи участка, тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год, продавец — барон, покупатель — торговое товарищество. А внизу заверение и подпись. Прочтите фамилию.

Протягиваю ему документ. Он читает про себя и бледнеет.

— Может, прочтёте для всех? При понятых.

— Пересмешников, — выговаривает Мещеряков.

— Анатолий Гаврилович, — уточняю. — А теперь возьмите любую другую коробку. Наугад, я даже не буду подходить. И там будет то же самое. Хотите — вон ту, с краю. Или вон ту, у стены.

Сергей переминается. Учитель протирает очки и надевает обратно.

— Пётр Сергеевич, — говорю я, нарушая образовавшуюся тишину. — Вам сегодня в три сорок дали бумагу и сказали: съезди и привези. Вам не сказали, что конкретно. Я вас за это не виню, я на вашем месте тоже бы поехал.

— Граф…

— Дослушайте. Сейчас у вас три пути. Первый: вы всё это описываете честно, как положено, до последней бирки, и подписываете вместе с понятыми. Тогда завтра утром в губернии будет протокол, из которого следует, что в моём доме хранится архив господина Пересмешникова со всей его незаконной деятельностью. И этот протокол уже никуда не денется, потому что он ваш, а не мой.

Он молчит.

— Второй путь: вы описываете половину, а половину пропускаете. Это заметят, потому что съёмка идёт вон оттуда, из угла, и ведёт её мой человек. И тогда через неделю вопросы будут не ко мне.

— А третий? — хрипло спрашивает Мещеряков.

— Третий — вы прямо сейчас разворачиваетесь и уезжаете, — говорю. — Пишете, что владелец не допустил, я это подтвержу письменно. Тогда вы вернётесь к господину прокурору чистым и всё останется как было.

Мещеряков стоит посреди подвала между коробок и думает.

Я его не тороплю. Я вообще люблю моменты, когда человек выбирает сам.

— Я буду всё описывать, — говорит он наконец.

— Разумное решение.

— Только я хочу знать одно, — добавляет он и поднимает на меня глаза. — Откуда это у вас?

— Из подвала городского психиатрического отделения. Оттуда же, где сегодня взорвался корпус с моей женой, — пожимаю плечами. — Совпадение ли, Пётр Сергеевич?

Они описывают весь архив до четырёх утра.

Понятые сидят на табуретках, Сергей дремлет, учитель, наоборот, увлекается и начинает читать бирки сам, вслух.

Я сижу на ступеньках и прикидываю, как именно использовать эту опись.

В третьем часу один из людей Мещерякова, вдруг отходит в дальний конец подвала и останавливается у стены.

Там дверь. Низкая, обитая железом, с двумя замками.

— Пётр Сергеевич, — зовёт он. — Тут ещё одно помещение.

Встаю со ступенек.

Мещеряков подходит, смотрит на дверь, потом на меня.

— Что там?

— Погреб, — говорю. — Продукты, вино, соленья. Дом большой, едоков много.

— Откройте.

— Пётр Сергеевич, — улыбаюсь, — вы нашли, что искали. Думаете, я ещё что-то припрятал в леднике, между бочками?

— Я обязан осмотреть.

— Осматривайте, — говорю. — Но тогда и это внесите в протокол: следователь, найдя всё, что искал, потребовал открыть продуктовый погреб. И понятые подпишут. И съёмка идёт.

Молодой смотрит на своего старшего.

Мещеряков стоит перед дверью секунд десять. Смотрит на меня.

— Несите ключи, — он поджимает губы.

Приказываю принести ключи и сажусь обратно на ступеньки.

За этой дверью, в дальнем углу, за второй решёткой, под присмотром двоих моих людей, сидит человек, которого по всем бумагам империи нет в живых.

Надо бы придумать, что с этим сделать…

* * *

Ялта. Раннее утро.

Мобилет звонит в шесть двадцать, и Анатолий Гаврилович снимает трубку сразу — он не ложился. Слишком напряжённый выдался вечер, а ночь превратилась в кошмар.

— Ну? — спрашивает Пересмешников и ставит на громкую.

— Не привезли, — говорит Рыков.

— Что значит не привезли?

— То и значит. Мещеряков вернулся час назад. Без бумаг, — собеседник сопит в трубку. — С протоколом на сто девяносто страниц.

Пересмешников очень медленно опускается в кресло.

— Не понял. Как это?

В его голове не укладываются мысли. Какой ещё протокол? Приказ был совершенно другой.

— Он описал всё, — возмущается Рыков. — Каждую коробку и бирку. Всё: дела, года и фамилии. Да там твоей фамилией удавиться можно! Всё зафиксированно и подписано понятыми.

— Где протокол?

— У меня на столе. И ещё один — у Мещерякова. И третий, я подозреваю, уже у Скорпионова, потому что этот идиот его туда сам отвёл и всё показал.

— Уволь его.

— Уже, — рявкает Рыков. — В шесть утра, задним числом. Только это ничего не меняет! Осмотр состоялся, а понятые всё подписали. И они оба живы и сидят по домам, и, если они завтра умрут в один день, я тебе даже описывать не буду, что здесь начнётся! Так что мы не можем от них просто избавиться, надо найти способ заткнуть их иначе.

Анатолий Гаврилович смотрит в окно, на светлеющее небо над бухтой.

Столько лет он собирал бумаги, потому что бумага сильнее человека. Человека можно купить, напугать или закопать. Бумага лежит и ждёт.

Теперь его собственные труды грозят разрушить его же жизнь.

— А больница? — спрашивает он.

Рыков молчит.

— Что с больницей?

— Корпус взорван, — говорит Рыков глухо. — Четверо моих пропали, кто взял не знаю. Никольский тоже исчез — может, сбежал. И заключение комиссии на графиню Скорпионову с тремя подписями и печатью присутствия: воздействий не выявлено, обнаружен собственный дар.

— Какой ещё собственный дар? Она простолюдинка! Никто! Простая служанка.

— Похоже, у нас были неверные сведения.

— Как это?

— Она при свидетелях сожгла усы заведующему отделением! — взрывается Рыков. — Она одарённая, Анатолий! Мы её теперь не то что в лечебницу — мы её теперь в суд затащить не сможем!

Дверь открывается, и в кабинет входит Василий.

Он входит тихо, как всегда, садится в кресло у стены и кладёт руки на колени.

— Отец.

— Слышал?

— Слышал, — Василий поворачивает голову к мобилету. — Аркадий Львович, вы ещё на связи?

— На связи.

— Хорошо. Значит, так, три попытки за двое суток, и все три он обошёл.

— И что ты предлагаешь? — цедит Рыков.

— Прекратить умничать, — говорит Василий. — Мы всё это время пытались заставить его заткнуться и не мешать нам. Не вышло, значит, надо посадить.

— Вагон? — уточняет Анатолий Гаврилович.

— Он самый, — кивает Василий. — Труп в вагоне есть? Есть. Опознан как Щеглов? Опознан. Аркадий Львович, у вас всё готово?

— Ты хоть понимаешь, что будет?

— Понимаю, — говорит Василий. — Нас знатно всех потрясёт, но Скорпионов хоть на время перестанет быть нашей проблемой. А мы успеем провернуть все свои дела. Он ни в какие губернаторы не пойдёт, доверие избирателей будет подорвано, даже если его посадят всего на пару дней.

Анатолий Гаврилович долго молчит.

Потом кладёт ладонь на подлокотник и произносит:

— Готовьте арест. К пятнице.

— К четвергу, — поправляет Василий. — В пятницу у Скорпионова пресс-конференция для газетчиков по избирательной заявке. Не стоит давать ему возможность выступить на трибуне.

— К четвергу, — соглашается Пересмешников.

* * *

Евграфыч приносит ключи от двери. Смотрю на дворецкого и думаю — слишком уж он спокоен для того, кто точно знает, что происходит в этом доме.

— Могу я поинтересоваться, с какой целью мы открываем наши запасы? — спрашивает он. — Господа останутся на завтрак?

— Возможно, — пожимаю плечами, — мы же не изверги. Как минимум понятых надо накормить.

— Как прикажете, — кивает Евграфыч и щёлкает замком.

В этом доме работают отнюдь не дураки. Значит, пока тянули время, что-то придумали. Вопрос только что?

Дверь открывается, а за ней действительно только склад с едой — никакого Щеглова нет.

— Что прикажете достать? — любопытствует дворецкий и коротко улыбается мне.

Ох не ошибся я в этом старике, готов обнять его. Я не успел бы при всём желании отдать приказ, но это и не потребовалось.

— Гулять так гулять, — взмахиваю рукой. — Спасибо.

Евграфыч точно понимает, что эта благодарность за верную службу, потому что кланяется и говорит:

— Рад служить вам и этому дому. Я уже словно сросся со стенами, столько лет служу.

Сросся со стенами? Что за…

Оу, Щеглов в тайнике или в Тени особняка? Вряд ли дворецкий и впрямь говорит о своей службе.

В итоге протокол подписывают в двадцать минут пятого.

Мещеряков подписывает последним. Потом складывает тетради в папку, застёгивает и стоит с ней в руках.

— Граф.

— Да?

— Копия протокола вам полагается по закону, — он подаёт мне сложенный лист. — А это — не по закону.

Разворачиваю. Второй экземпляр описи, переписанный рукой писаря.

— Зачем?

— Затем, что до прокуратуры мой протокол скорее всего не доедет.

Смотрю на него и слегка улыбаюсь.

— Пётр Сергеевич, вас уволят.

— Скорее всего, — соглашается он. — Но вы дали мне выбор. Я знал на что иду.

Провожаю его до ворот сам. Уже у машины он оборачивается.

— Одно уточнение, граф. Официально. Вы подтверждаете, что документы вывезены вами из городского психиатрического отделения?

— Из подвала сгоревшей психушки, которая стоит заброшенной уже более двенадцати лет, — говорю. — Я его нашёл случайно. Разница есть?

— Разница есть, — соглашается он и садится в машину.

Поднимаюсь наверх, Ольга спит. Алиса сидит рядом в кресле и тоже спит, уронив голову набок. Стою в дверях и смотрю.

Потом иду и открываю тайник, достаю первый том.

Спать всё равно уже незачем.