Второй взрыв идёт не вниз, а вверх. И мне прекрасно знакома эта сигнатура.

Первый тряхнул землю — этот сносит потолок над лестницей. Пролёт вздыбливается, перила выворачивает наружу, и меня отбрасывает к стене вместе с куском штукатурки размером с дверь.

Лежу секунду. Может, две.

Потом встаю, потому что некогда разлёживаться.

В коридоре бело от пыли. Где-то воет сирена, где-то бьётся стекло, и по всему корпусу орут больные. Мимо меня проносится санитар, зажимая ухо. За ним — женщина в больничной рубахе, босая, но счастливая.

Лестница есть. Половина пролёта держится.

Лезу.

— Оля!

Наверху дыма больше. Он идёт откуда-то слева, из глубины, и туда же ведёт полоса выбитых дверей.

Иду по этому следу. А заодно прислушиваюсь к ядру, ощущаю, что это верное направление. Магический огонь Сольпуги неистово пульсирует в той стороне. Начинаю понимать, чего она так рвалась сюда.

Под ногой хрустит. Смотрю: кастет с широкой пластиной, и пластина эта смята пополам, как жестянка. Это явно Цыпы. Но что могло сломать любимую игрушку нашего бугая?

Дверь в конце коридора отсутствует вместе с косяком. Из проёма тянет знакомыми волнами магии.

Захожу.

У палаты нет двух стен — вместо них проломы до самого пола, в которые видно двор, ограду и предгорья.

Посередине, спиной ко мне, сидит на полу моя жена.

Сидит прямо, скрестив ноги и ладони держит на коленях раскрытыми вверх. Волосы у неё подняты вверх и стоят, будто их держит ветер, которого нет. От запястья, от того самого белёсого рисунка, по коже идёт свечение — вверх по руке до самой шеи.

А вокруг неё, по всей палате, в воздухе вращается пыль.

Ого…

— Оля?

Она не отвечает.

Делаю шаг — и справа из-под завала кто-то хрипит:

— Ваше… сиятельство…

Цыпа.

Он лежит у стены, привалившись к остаткам кровати. Лицо в крови, левый глаз заплыл, правая рука висит. На левой — второй кастет.

— Лёха ты как?

— Живой, — говорит он и пытается сесть. — Не подходите к ней близко, ваше сиятельство. Меня отбросило.

— Что здесь было?

— Да тут особо умные смельчаки приехали за Ольгой Дмитриевной, — он сплёвывает. — Санитары с носилками, при них врач со шприцом наготове. Сказали: перевод по показаниям.

— А ты?

Думаю, что уже знаю ответ. Цыпа кривится, и это, кажется, улыбка.

— Весь этаж поднял. Они сначала уговаривали, потом полезли. Ну я их и приложил.

— Ты же сдал оружие, — усмехаюсь.

— Сдал, — соглашается он. — А кастеты я не считаю оружием. Кастеты — рабочий инструмент.

Смотрю на пролом в стене.

— А потом?

— А потом Ольга Дмитриевна села вот так на пол, — Цыпа кивает в её сторону, — и говорит мне: Лёша, продержись немного. И всё. И больше она не разговаривает.

— А второй взрыв?

— Это уже она, — отвечает Цыпа и трёт лоб. — Они всё-таки прорвались, ваше сиятельство. Меня свалили каким-то заклинанием. И один сунулся к ней со шприцем.

— Ничем хорошим это, полагаю, не закончилось.

— Ага. Его теперь во дворе искать надо, — говорит Цыпа. — И, наверное, по кусочкам. Его отсюда вынесло вместе со стеной.

Подхожу к пролому.

Пыль в воздухе начинает летать быстрее, и я чувствую, как у меня шевелятся волосы на предплечьях. Кольцо на пальце нагревается.

Оно тянется отсюда куда-то вбок, за проломленную стену.

Вот оно что.

Сольпуга не просто взяла силу. Она её отсюда высасывает — с этой земли, где двести лет назад стоял храм, и где, видимо, осталось куда больше, чем я вчера видел.

— Иришка! — ору в пролом, увидев, что порталистка уже во дворе. — ИРИНА!

Вокруг неё гвардейцы, она осматривает раненых.

— Граф! Живы⁈

— Живы! Гони всех от корпуса! Всех, включая наших!

Не стоит рисковать жизнями невинных.

— А вы⁈

— А я тут постою.

Она что-то орёт Олегу, и я вижу, как гвардия начинает оттеснять толпу от здания — врачей, санитаров, каких-то штатских, больных в рубахах. Кто-то упирается, но их быстро направляют куда надо.

Разворачиваюсь к жене.

И тут в дверном проёме появляются четверо.

Те самые, что стояли у ворот. И теперь у двоих в руках стволы. Первый видит Ольгу, второй — меня, и решают они по-разному: первый шагает к ней, второй поднимает пистолет.

Ага, щас.

Оба кольца на руке уже горят так, что я просто не сдерживаю их. Хвост бьёт первого в бок, и мужик отлетает к стене. А пока второй отвлекается на полёт своего дружбана, прописываю ему мощный хук под рёбра и, пока он оседает, отбираю ствол и отбрасываю в пролом.

— Нечего ворон считать, — сплёвываю.

Третий разворачивается бежать. Не успевает — Цыпа подсекает ему ногу, и тот падает лицом в пепел.

Четвёртый стоит в проёме и не двигается.

— Правильно, — говорю ему. — Стой.

— Ваше сиятельство, я тут ни при чём… — быстро осознаёт свою проблему последний.

— На колени. Руки за голову. Лёша, если он дёрнется — можно бить.

— А чё, пока нельзя? — разочарованно спрашивает Цыпа. — Ну ладно, я потерплю.

И тогда за моей спиной раздаётся голос жены.

— Сева, ты чего орёшь? — спрашивает она так, будто только что проснулась, слегка с хрипотцой.

Оборачиваюсь.

Ольга сидит всё так же, но волосы у неё опали, и она больше не светится. Моргает и осматривается.

— Ой, — говорит она.

— Ой, — соглашаюсь я.

— Это… я?

— Частично.

Ольга пытается встать, и я успеваю подхватить её под локоть.

— Оля. Посмотри на меня. Сколько пальцев я показываю?

— Три. Сева, отстань, я не контуженная.

— Ты не отзывалась и тут такое с тобой творилось.

— Я была занята, — говорит она и вдруг замирает.

Кладёт обе ладони на живот. Стоит так секунд десять, и внимательно смотрит куда-то в пустоту.

— Что? — спрашиваю. — Что⁈

— Тихо, — шепчет она. — Тихо, Сева. Он успокоился.

— В смысле?

— В прямом, — она поднимает на меня глаза.

— Я ничего не понял, — но не могу удержаться и улыбаюсь жене.

— Сольпуга говорит, что ускорение остановилось, — выговаривает жена. — Она набрала здесь достаточно сил, чтобы удержать малыша. Я дохожу срок нормально. Как все нормальные люди.

Стою и держу свою жену посреди разнесённой палаты, среди трёх лежащих тел и одного стоящего на коленях, и не могу выговорить ни слова.

— Скажи что-нибудь, — просит она.

— Я построю тебе новый дом.

— Зачем? У нас есть дом.

— Значит, будет второй.

Она смеётся, и смех переходит в кашель.

— И ещё, — говорит она, отдышавшись. — Сева, я теперь кое-что могу.

— Что можешь?

— Снять с Алисы заклятье, — говорит Ольга. — Сольпуга объяснила, пока я там сидела. У меня теперь есть свой источник.

— То есть ты одарённая?

— Ага. И теперь могу стать проводником без последствий, — широко улыбается она.

— Ты уверена? — я вот не очень верю.

— Сольпуга уверена, — говорит Ольга. — А я ей верю. Богиня сегодня спасла нас с малышом.

Вниз мы спускаемся через двадцать минут.

За это время я успеваю посадить Цыпу к стене и позвать к нему нашего лекаря из машины, вытащить из-под завала того, кого «во дворе искать надо» — он оказывается живым, хоть и в трёх местах сломанным, — и связать четверых от ворот их же ремнями.

Гвардия к этому времени уже в корпусе. Олег ходит по этажу и складывает найденное в один угол: два ствола, саквояж с ампулами, носилки, папку с бланками.

— Ваше сиятельство, — он подаёт мне папку. — Гляньте.

Смотрю.

Бланки перевода. Пять штук, все с печатью, и все — незаполненные, кроме одной графы. В пункте «учреждение назначения» уже вписано от руки: «Кача-Бурунская окружная лечебница закрытого содержания».

Никогда о такой не слышал. Что само по себе о многом говорит.

— Отнеси это в машину, — говорю. — И найди мне Никольского.

— Уже искал. Нет его.

— То есть как нет?

— Автомобиля его тоже нет, ваше сиятельство. Ворота стояли открытые, он улизнул, видимо, пока неразбериха была.

Хм.

Ну, зря он так. Очень зря.

Во дворе к этому времени собралась вся больница. Человек сто, не меньше: врачи, сёстры, санитары, больные, и все они стоят полукругом и смотрят на здание.

Ольгу я веду через этот двор под руку.

Она идёт медленно, но прямо, и на неё смотрят как на бомбу, которая в любой момент может рвануть. Согласен, не стоит связываться с графиней Скорпионовой, не зря же я её в жёны выбрал.

— Кто здесь старший? — спрашиваю громко.

Молчание.

— Я спрашиваю: кто здесь остался старшим по врачебной части? Главного врача нет, он сбежал. Кто следующий за ним по старшинству?

Из толпы выходит мужчина лет пятидесяти. Полноватый, с бакенбардами, и усы у него роскошные — рыжие, подкрученные. Ну прям как из мультика.

— Заведующий вторым отделением. Кириллов Пётр Ильич.

— Замечательно, Пётр Ильич, — достаю из папки чистый бланк и отдаю ему. — Пишите заключение.

— Какое заключение?

— По результатам освидетельствования графини Скорпионовой. За которым её сюда, собственно, и привезли. Пишите, что освидетельствование проведено, посторонних магических воздействий на плод не выявлено, обнаружен собственный магический дар освидетельствуемой, ранее не проявленный, оснований для дальнейшего наблюдения в закрытом учреждении не имеется.

Кириллов смотрит на бланк и его начинает трясти.

— Ваше сиятельство, я не могу так…

— Почему?

— Потому что дар подтверждается инструментально, а у нас… больше нет оборудования, — он поднимает взгляд к разлому в стене.

Тоже смотрю туда.

— По-моему, этого более чем достаточно, чтобы подтвердить собственные силы моей супруги.

По толпе идёт смешок.

— И потом, — продолжает Кириллов, — заключение подписывается коллегией. Тремя врачами.

— Так соберите троих. Вон сколько у вас здесь белых халатов.

— Я… мне нужно согласовать.

— С кем? — спрашиваю ласково. — С Георгием Станиславовичем? Так его нет. С опекунским присутствием? Порфирий Данилович, вы здесь?

Свищёв, оказывается, недалеко. Он приехал ещё утром вместе с конвоем и с тех пор сидел во флигеле, а теперь стоит в толпе, прижимая портфель к груди.

— З-здесь, — говорит он.

— Порфирий Данилович, — говорю. — Скажите мне как чиновник: предписание об освидетельствовании исполнено?

— Я должен получить заключение…

— Вы его сейчас получите. А потом мы с вами составим ещё один документ. О том, как в учреждении, куда вы лично доставили беременную графиню, её в тот же день пытались вывезти в закрытую лечебницу по бланку с готовой печатью и без подписи. Вот по этому, — показываю ему документ. — Читайте, там название написано. Вы такое учреждение знаете?

Свищёв смотрит и мотает головой.

— Вот и я не знаю, — говорю. — А оно есть. И эту бумагу нашли в саквояже с ампулами, который лежал в двадцати шагах от моей жены. Как вы думаете, кому будут задавать вопросы?

Свищёв отступает на шаг и садится прямо на землю.

— Пишите, Пётр Ильич, — говорю. — Я подожду.

Кириллов берёт бланк. Руки у него трясутся, и он пишет медленно, и я вижу, что он ищет, где бы вильнуть.

— Ваше сиятельство, — говорит он наконец. — Я напишу «воздействий не выявлено». Но про дар я писать не буду. Я его не наблюдал.

— Не наблюдали?

— Не наблюдал! — упирается он и вдруг находит в себе смелость. — Здание могло обрушиться по десятку причин! Ветхость, взрывчатое вещество, в конце концов! И я как врач не имею права свидетельствовать о даре, которого не видел собственными глазами!

Ольга рядом со мной вздыхает.

— Пётр Ильич, — говорит она.

— Что?

— Вы очень хотите увидеть собственными глазами?

— Я обязан!

— Ну хорошо, — говорит моя жена.

И щёлкает пальцами.

И в ту же секунду на лице Кириллова вспыхивает крошечный пожар. Усы с левой стороны сгорают до кожи, а с правой остаются как были. Поджимаю губы, чтобы не заржать. За что боролся, собственно…

Пётр Ильич хватается за лицо и приседает.

Двор замирает.

— Так вам гораздо лучше, — доброжелательно сообщает Ольга. — А то они у вас были неровные.

Кириллов нервно трогает своё лицо.

— Ваше сиятельство, — сипит заведующий. — Это… это же…

— Это же графиня Скорпионова, — развожу руками. — А ты чего хотел, дорогой? Чтоб она тебе в баночку подышала?

Кириллов подписывает всё, что требуется. Второй подписью идёт сестра-хозяйка, третьей — молодой ординатор, который подходит сам, без приглашения, и говорит, что он всё видел с самого начала и готов написать отдельно.

Свищёв ставит печать присутствия сидя на земле, положив портфель на колени.

Из больницы мы выезжаем в седьмом часу.

Ольгу я усаживаю в свою машину, на заднее сиденье, с двумя подушками и пледом, которые Ирина отобрала у кого-то из персонала. Цыпа грузится во вторую, лёжа. Он всю дорогу до машины пытается идти сам и на все уговоры отвечает, что ноги у него целые и помогать не надо.

— Лёша, — говорю ему. — Ты пострадал, перестань выпендриваться.

— Как прикажете, ваше сиятельство, — бурчит он.

— Проси что хочешь, — хлопаю его по плечу.

Он думает. Долго, серьёзно, шевеля разбитой губой.

— Кастет новый, — говорит наконец. — Правый смяло. Хороший был.

— Будет тебе новый. Из нашего особого металла, с чарами и с гравировкой.

— Спасибо, — довольно кивает Цыпа и падает на носилки. Четыре санитара с трудом дотаскивают здоровяка до машины.

А у ворот меня ждёт Аркан.

Он стоит у чёрного автомобиля, руки в карманах пальто, и лицо у него сегодня другое, но нутром чую, что это он.

— Граф.

— Вы обещали не рядом, а в районе, — говорю.

— Я и был в районе, — он кивает на корпус. — Пока район не начал разлетаться. Мои люди сняли всё, начиная с вашего разговора у ворот и заканчивая тем, как вон тот господин ставил печать. Это очень хороший материал, граф.

— Мне сейчас не до материала.

— Понимаю. Как графиня?

— Жива. Рад, что доверился супруге. Она у меня умничка.

— Рад, что всё обошлось. У меня для вас есть кое-что, — говорит Аркан. — И вам это понравится больше, чем материал.

— Слушаю.

— Мы взяли Никольского.

Разворачиваюсь к нему всем корпусом.

— Где?

— На развилке у Симферопольского шоссе, сорок минут назад. При нём был саквояж, три паспорта и восемнадцать тысяч наличными.

— Три паспорта, — повторяю.

— Три, — кивает Аркан. — И ни в одном из них он не Никольский.

Молчу.

— Георгий Станиславович Никольский действительно существовал, — говорит Аркан. — Земский врач, умер от тифа двадцать два года назад под Полтавой. С тех пор его именем пользовался другой человек. Мы его опознали за час, потому что он у нас в картотеке. Он был осуждён в Москве по делу о незаконных опытах над больными в лечебнице для неимущих, а потом сбежал.

— И приехал сюда.

— Видимо, — соглашается Аркан. — Тут ему дали лечебницу, штат и полное невмешательство. Как вы думаете, кто мог такое устроить в этой губернии двадцать лет назад?

— Я не думаю. Я знаю.

— Знаете, — говорит Аркан. — Но пока не доказали.

— Доказал, — говорю. — Тридцать четыре тома у меня в кабинете под замком. Он сам их вёл, и он там расписывался. Мой человек привезёт вам копии завтра к полудню.

Аркан улыбается.

— Вы страшный человек, граф.

— Мне это уже говорили.

— И повторят ещё, — он открывает дверцу автомобиля. — Никольского увозят в закрытое место. С ним будут работать мои люди.

— Я хочу с ним поговорить.

— Исключено.

— Аркан, — говорю. — Он держал мою мать и ставил на ней опыты. Он подписал бумаги на мою жену. Я не собираюсь его убивать, он мне живым нужнее. Один разговор.

Куратор смотрит на меня очень долго.

— Через три дня, — говорит он наконец. — Не раньше. Сначала он будет говорить с нами, и говорить он будет много, потому что человеку, бежавшему с бессрочной каторги, торговаться нечем. А потом — да, я устрою вам встречу. С одним условием.

— Каким?

— Я буду при этом присутствовать.

— Договорились.

— И, граф, — он уже садится в машину, но задерживается. — Сегодня они попробовали через вашу жену. Завтра они попробуют иначе. Я вам это говорю не для того, чтобы напугать, а для того, чтобы вы сегодня ночью спали одетым.

— Я могу себе позволить нормальный сон, — усмехаюсь в ответ. — Но они тронули мою жену. Сами понимаете, это была их ошибка.

— Знаю, — говорит Аркан и захлопывает дверцу.

До дома едем медленно.

Ольга спит почти всю дорогу — сначала ворочается, потом сдаётся и заваливается мне на плечо. Ирина в переднем кресле тоже спит, и во сне у неё очень довольное лицо.

Я же смотрю в окно и анализирую всё, что узнал сегодня.

Ещё вчера мои враги пытались действовать тонко, но сегодня пошли в лобовую. Значит, торопятся, боятся, что я воспользуюсь добытым материалом. Думаю, дальше они пойдут ва-банк.

И значит, я всё правильно про них понял: это не один хозяин, это стая, и у них грызня, раз они так активизировались.

Ольга во сне бормочет что-то неразборчивое и переворачивает ладонь на моём колене вверх. Рисунок на её запястье стал тёмным, как татуировка.

Наклоняюсь и целую жену в макушку.

Завтра будет тяжёлый день. Надо разгрести то, что устроили враги.

Мобилет звонит, когда до ворот остаётся километра полтора.

— Ваше сиятельство. У нас гости, — раздаётся голос Сашки.

— Кто?

— Господин с бумагой из прокуратуры и с ним семеро солдат. Требуют допустить к осмотру подвального помещения.

— Евграфыч?

— Родион Евграфович стоит на воротах и говорит, что хозяина нет дома, а без хозяина не положено. Они говорят, что тогда войдут сами.

Ольга просыпается и садится.

— Сева? Что там?

— А там, солнышко, — говорю, — к нам в гости приехали за своими бумажками.

И командую водителю прибавить газу.