Утро начинается с того, что Евграфыч входит в спальню без стука.

За полгода он такого не делал ни разу.

— Ваше сиятельство. У ворот конвой.

Сажусь на постели.

— Сколько?

— Три автомобиля. Восемь нижних чинов, двое в штатском с саквояжами и один господин с портфелем. Требуют открыть.

Ольга приподнимается на локте и убирает волосы с лица.

— Сева, что там?

— Спи.

— Ага, конечно, — она тут же начинает вставать.

Одеваюсь за минуту. Уже в коридоре бросаю Евграфычу:

— Алису наверх, в дальнюю комнату, и запри. Скажи, что это ненадолго.

— Она захочет знать причину.

— Скажи, что я велел. Она послушает.

Во дворе меня уже ждёт Олег — в мундире гвардии, при оружии, и вид у него довольный. Он всегда доволен, когда кто-то приезжает к нам с проблемами.

— Ваше сиятельство, ворота держим. Приказ?

— Открыть. Впустить троих: чиновника и двух докторов. Конвой — за ограду. Если сунутся — валить, но не убивать.

— Понял.

Господин с портфелем оказывается сухоньким и торжественным. Представляется дважды: сначала фамилией, потом должностью, и должность ему явно нравится больше.

— Свищёв Порфирий Данилович. Опекунское присутствие по Таврической губернии. Прибыл во исполнение предписания об освидетельствовании.

— Кого освидетельствуем? — спрашиваю.

— Графиню Скорпионову Ольгу Дмитриевну.

Не проявляю эмоций. Хотя внутри у меня уже поднимается такое, от чего в кольце начинает шевелиться жало. Да они смертники, раз решили сунуться к моей женщине.

— Бумагу.

Он сразу же подаёт.

Читаю медленно, несколько раз перечитываю. Бумага составлена гадко и красиво одновременно, и я уже понимаю, кто точно приложил к этому руку.

«…по признакам стороннего магического воздействия на плод… с учётом непринадлежности освидетельствуемой к дворянскому роду по рождению… с правом временного помещения в закрытое учреждение до окончания наблюдения…»

И подпись врача-эксперта в углу.

Никольский Г. С.

Ах ты ж, сволочь. Быстро он.

— Порфирий Данилович, — говорю. — А вы понимаете, что вы мне сейчас привезли?

— Предписание, ваше сиятельство.

— Вы мне привезли бумагу, по которой мою беременную жену увозят в закрытое отделение по слову врача, у которого вчера в подвале нашли двадцать лет чужих медицинских опытов, — говорю. — Вот что вы мне привезли.

Свищёв бледнеет, но держится.

— Мне об этом неизвестно.

— Теперь известно.

— Ваше сиятельство… — он поправляет портфель под мышкой. — Я обязан исполнить. Если вы препятствуете, я вызываю пристава и составляю акт. Воспрепятствование законным действиям — это статья. И, при вашем нынешнем деле в прокуратуре, боюсь, вам её присоединят с большим удовольствием.

— Вы мне угрожаете тюрьмой в моём собственном дворе?

— Я вас информирую, — откашливается Свищёв.

Стою и молчу.

Считаю. Быстро, как умею.

Если я их сейчас выкидываю за ограду — я в ту же ночь становлюсь беглым преступником, а Ольга остаётся в доме, который через сутки будут брать штурмом уже не восемь чинов, а рота. Если пускаю — она уезжает.

Оба варианта дрянь. Значит, надо третий, а третьего у меня пока нет.

— Доктора пусть осмотрят её здесь, — говорю. — При мне.

— Предписание не даёт мне права…

— Порфирий Данилович.

— Не даёт, — упирается он. — Тут прямо указано: в условиях учреждения.

И тут за моей спиной хлопает дверь.

— Доброе утро, господа.

Оборачиваюсь.

Ольга спускается по крыльцу. Одета, причёсана, на плечи накинута шаль. Идёт спокойно, придерживая живот, и все восемь чинов за оградой смотрят на неё, потому что посмотреть есть на что.

— Оля, иди в дом.

— Сейчас пойду, — она подходит и протягивает руку. — Дайте почитать.

Свищёв смотрит на меня. Я киваю. У Оленьки опыта в таких делах больше, вдруг лазейку найдёт.

Она читает. Долго, внимательно, и я вижу, как она ведёт пальцем по строчкам. Моя жена умеет читать бумаги.

— Сева, — говорит она наконец.

— Что?

— Тут всё чисто, — она поднимает на меня глаза. — Не подкопаешься. Составлено грамотно. Наблюдение, тесты, никакого лечения без согласия, содержание в отдельной палате, срок — до семи суток с возможностью продления по заключению комиссии. Даже питание прописано.

— Оля…

— И подпись, и печать, — продолжает она. — Если ты их сейчас выгонишь, ты будешь виноват, а не они. Понимаешь?

— Понимаю.

— Вот и хорошо. Порфирий Данилович. Скажите, а куда именно меня повезут?

— Городское психиатрическое отделение, ваше сиятельство. Второй корпус.

— Это где? — спрашивает она.

— За городом. В предгорьях.

Стою и не двигаюсь.

И тут губы Оленьки чуть приподнимаются в уголке. Совсем чуть-чуть. Кто её не знает — не заметит. Свищёв, кстати, и не замечает.

А я знаю. Так она улыбается, когда решила что-то поперёк моего мнения и уже придумала, как меня в этом убедить.

— Оленька, — очень ласково говорю я. — Иди-ка сюда на минуту.

Она делает шаг, обнимает меня за шею и прижимается. Свищёв деликатно отворачивается, видать, думает, что мы помиловаться решили на прощание.

Но Оленька быстро шепчет мне на ухо:

— Сольпуга знает, что делает. Она говорит, ей надо вернуться на капище. Обязательно, Сева. Она сама рвётся.

— Оля, ты…

— Тише, — она поправляет мой воротник. — И вот что. Я буду ждать тебя вечером в больнице. Приедешь в приёмные часы, как положено, при всех — и заберёшь меня. Или не заберёшь. Как получится.

— Ты в своём уме?

— Я в своём, — шепчет она. — А ты сейчас — нет. У тебя лицо, как перед дракой, а драться нельзя. Так что дай мне поработать.

Отстраняется. Вытирает глаза, которые совершенно сухие, и поворачивается к Свищёву.

— Хорошо, — кивает Ольга. — И могу ли я взять с собой охрану? Я всё-таки графиня, к тому же на сносях. Мне ходить по коридорам одной неприлично.

Свищёв морщится.

— Не предусмотрено…

— В предписании не запрещено, — спокойно говорит Ольга. — Я читала. Там сказано: содержание в отдельной палате с соблюдением сословных прав. Мои сословные права — это личная охрана. Или вы предлагаете мне ходить под руку с санитаром?

Свищёв сопит.

— Одного, — сдаётся он. — Одного человека, без оружия. И он будет находиться при вас, а не бродить по учреждению.

— Договорились.

Оборачиваюсь.

— Алексея сюда.

Цыпа появляется через полминуты — плечи в дверь не проходят, ладони как лопаты, и кастеты он в этом доме снимает только в бане. Смотрит на конвой за оградой, оценивает, кивает сам себе.

— Лёша, — говорю. — Поедешь с графиней.

— Куда?

— В психиатрическое отделение.

Он и бровью не ведёт.

— Понял. Оружие сдавать?

— Сдай. И слушай сюда. Ты от неё не отходишь. Ни на процедуру, ни в коридор, ни на осмотр. Спишь у двери. Если её пытаются увезти куда-то ещё — ложись в проходе и ори на весь корпус, чтобы слышали больные, санитары и мухи на стенах. Понял?

— Понял, ваше сиятельство.

— Если с ней что-то случится, я тебя не накажу. Мне некого будет наказывать, потому что тебя к тому времени уже не будет.

— Так точно, — спокойно говорит Цыпа.

Ольга закатывает глаза.

— Сева, ну зачем ты его пугаешь?

— Он не пугается, он мотивируется.

Цыпа ржёт и кивает. Оленька идёт собирать сумку, а я успеваю сделать три вещи.

Первое: захожу в спальню и вкладываю ей во внутренний карман артефакт из моего арсенала: пишет всё, что говорят рядом. Второй такой же, поменьше, засовываю в подкладку сумки под шов, там пальцами не нащупаешь.

Третье — маячок. Он вообще похож на медную копейку, и я просто кладу его ей в кошелёк, между настоящими монетами.

— Три штуки? — уточняет Ольга, наблюдая за мной.

— Четыре. Ещё один Цыпе в сапог.

— Ты меня обкладываешь, будто я преступница.

— Не путай. Я тебя оснащаю.

Она вдруг перестаёт складывать вещи и берёт меня за руку.

— Сева. Ты правда меня отпускаешь?

— Правда, — говорю. — И это самое поганое утро в моей жизни. Я не знаю, что там богиня задумала, но если с тобой хоть что-то случится…

— Я вернусь, — улыбается она.

— Знаю. Я тебя привезу.

— Нет, — качает головой. — Я вернусь, когда придёт время. И, возможно, не одна, — она кладёт ладонь на живот. — Сольпуга говорит, что там, у капища, она может кое-что вспомнить. Сева, эта земля — её. Понимаешь? Мы вчера ушли слишком быстро.

— А ты понимаешь, что тебя туда везут не гулять?

— Отлично понимаю, — говорит она. — Они везут меня, чтобы ты бегал и вызволял меня. Хотят тебя занять. А я поеду, чтобы посмотреть, кто там ходит и с кем разговаривает. Тогда ты точно будешь знать, кто стоит за этим.

Стою и смотрю на свою жену.

Ни сегодня-завтра рожать из-за ускорения беременности, богиня внутри, конвой во дворе — а она мне тут в разведку играет.

— Я тебя очень люблю, — говорю.

— Знаю. Подай мне вторую шаль, коричневая не пойдёт.

Качаю головой и улыбаюсь. А Оленька тянет сборы сорок минут.

Свищёв дважды заходит в холл и напоминает, что время. На третий раз Ольга выходит на лестницу и смотрит на него сверху.

— Порфирий Данилович, я графиня Скорпионова. Меня повезут через город, в казённое учреждение, где меня увидят доктора, санитары и, полагаю, человек двадцать посторонних. Вы предлагаете мне явиться туда в халате и домашних туфлях?

— Я предлагаю не задерживать конвой.

— А я не собираюсь ходить по больнице невесть в чём, — говорит она. — Это не каприз, меня обязывает положение. Если хотите — составьте акт, что графиня Скорпионова задержала выезд на полчаса из-за выбора обуви.

Свищёв уходит на двор и нервно нарезает круги. А я сижу в кабинете и работаю.

Потому что Оленька мне эти сорок минут именно для этого и выторговала. Не из-за шали. Ей эта шаль вообще безразлична. Она тянет время. Даёт мне построить план.

— Евграфыч.

— Здесь.

— Первое. Охрану дома удвоить. Ворота на замок, стены под наблюдение, Алису из дальней комнаты не выпускать до моего возвращения. Второе: нашего высокопоставленного гостя перевести в нижний подвал и поставить двоих. Если сюда придут с обыском — они его найти не должны.

— Принято, господин.

— Третье. Ирину не будить. Понадобится — разбужу сам.

— Слушаюсь. Ваше сиятельство…

— Что?

— Вы позволите замечание?

— Валяй, — отвлекаюсь от бумаг.

— Они забирают графиню в тот же уезд, откуда вы вчера забрали архив, — Евграфыч смотрит на меня. — Это приглашение.

— Знаю, — говорю. — Меня зовут поторговаться. Но я им такого удовольствия не доставлю. Моя жена не разменная монета.

Через пару минут иду к Сашке. Вхожу в камору, он сидит в наушниках, и когда я вхожу, поднимает руку.

Слушает ещё полминуты, потом стаскивает наушники и разворачивается.

— Ваше сиятельство, пишет как по нотам. Рыков жучок носит второй день и, кажется, вообще пальто не снимает.

— Что есть?

— Много чего. Но вам сейчас про одно расскажу, — Сашка листает свои записи. — Час назад Рыков говорил с Пересмешниковым. Со старшим. Обсуждали вашу супругу.

— Дословно.

— Дословно: Рыков спрашивает — а если он через сутки приедет и вытащит её? Пересмешников отвечает: не вытащит, потому что через сутки её там не будет, — Сашка поднимает глаза. — Так и сказал.

— А где будет?

— Он не назвал места. Сказал: «второе учреждение оформлено, перевод по медицинским показаниям, показания обеспечит доктор». И дальше — вот тут, — Сашка ведёт пальцем по строке. — «Пусть он её ищет, а пока ищет, мешаться под ногами не будет. А мы пока выборы выиграем».

Стою у стены и очень медленно дышу.

Вот оно. Никаких торгов.

Им нужно, чтобы я выпал из игры на время выборов. По их мнению, я должен бегать по всему полуострову и искать жену.

А сидеть в это время она будет в каком-нибудь третьем сарае в горах, с диагнозом на семь бумажек.

— Запись есть?

— Есть.

— Копию — сюда. Второй экземпляр в сейф.

— Уже сделал.

— Молодец, — хлопаю его по плечу. — Ещё одно. Маячок графини — держи на нём глаза. Каждые полчаса пиши мне, где она. Если точка начинает уходить от больницы — звони немедленно, в любое время дня и ночи.

— А если он замолчит?

— Тогда звони мне и сразу поднимай Олега.

Ольгу увозят в четверть одиннадцатого.

Она садится в средний автомобиль, Цыпа — рядом с ней, сумку берёт себе на колени. Перед тем как захлопнуть дверцу, Ольга опускает окно.

— Сева.

— Что?

— Не делай глупостей до вечера.

— Не буду.

— Обещай, — улыбается она.

— До вечера не буду, — говорю.

Она смеётся и закрывает окно.

Три автомобиля удаляются, и я стою во дворе, пока не оседает пыль.

Потом иду в кабинет и беру мобилет.

Аркан отвечает после четвёртого гудка.

— Слушаю.

— Это я. Сегодня в четверть одиннадцатого от моего дома увезли мою беременную жену в городское психиатрическое отделение, второй корпус, в предгорьях. По предписанию опекунского присутствия. Врач-эксперт, подписавший заключение, — Никольский Георгий Станиславович.

Пауза. Короткая.

— Тот самый, — говорит Аркан.

— Тот самый.

— Продолжайте.

— У меня есть запись. Час назад Рыков и Пересмешников-старший обсуждали, что через сутки её в этом отделении уже не будет. Второе учреждение оформлено, перевод по медицинским показаниям, показания обеспечит доктор. Цель — чтобы я два месяца искал жену и не лез в выборы.

В этот раз молчание длится дольше.

— Вы понимаете, что это подарок? — говорит Аркан.

— Мне от этого не легче.

— Граф, — голос у него становится жёстче. — Слушайте меня внимательно. Не вздумайте штурмовать больницу.

— Я и не собирался.

— Собирались, Всеволод Алексеевич. Я по вашему голосу слышу, — он делает паузу. — Если вы сейчас войдёте туда силой, вас возьмут в тот же день, и всё, что я собрал, пойдёт псу под хвост вместе с вами. А если вы приедете в приёмные часы, при свидетелях, и вам откажут в свидании с законной супругой — это уже документ. Понимаете? Мне нужны эти бумаги.

— Если её оттуда увезут дальше, ваш документ будет не нужен. Мне нужна моя жена целой и невредимой.

— Сегодня не увезут, — говорит он. — Бумага на перевод оформляется только после освидетельствования, а графиню забрали поздно. Раньше утра не тронут.

— Точно?

— Однозначно, — подтверждает Аркан. — Я к вечеру буду в том районе. Пришлю двоих наблюдателей. Если что-то начнётся — они это увидят и запишут.

— Мне бы лучше, чтобы они помогли, а не записали, в случае чего.

— Записанное иногда работает лучше кулаков, — говорит Аркан. — Приезжайте по правилам. Возьмите гвардию, но оставьте её за оградой. И, ради всех богов, не жгите ничего.

— Обещать не могу.

— Я так и думал, — говорит он и отключается.

Выезжаем в половине третьего.

Три автомобиля, двенадцать гвардейцев, Олег в первой машине. Сашка остаётся дома у наушников. Ирину я всё-таки поднимаю — не для порталов, а чтобы она была рядом.

— Граф, я вам ничего сегодня не открою, — предупреждает она сразу. — Даже на два шага.

— И не надо. Ты мне нужна как страховка. Если станет совсем плохо — я тебя попрошу вытащить одного человека. Одного, Ириш. Мою жену.

— Тогда я до вечера сплю в машине, — бурчит она.

— Спи.

Второй корпус городского психиатрического отделения стоит в трёх верстах от вчерашнего пепелища.

Ворота закрыты. У ворот — четверо. И это не санитары. Останавливаемся. Смотрю на часы: ровно четыре часа.

— Олег. Гвардия за оградой. Никто не заходит, пока я не скажу или пока не начнётся стрельба.

— А если начнётся?

— Тогда заходите все.

Иду к воротам один.

— Закрыто, — говорит старший из четверых.

— Граф Скорпионов Всеволод Алексеевич, — представляюсь. — Приехал к жене, Ольге Дмитриевне. Открывайте.

— Посещения запрещены.

— Кем?

— Распоряжением.

— Чьим?

Он молчит.

Отхожу на два шага и разворачиваюсь к воротам. Слева от них, под стеклом, в рамке — доска с правилами. Я её приметил ещё из машины.

— Читайте вслух. Пункт седьмой.

— Чего?

— Пункт седьмой, — говорю. — Вот он. Крупными буквами. «Часы посещения больных родственниками: ежедневно с шестнадцати до девятнадцати часов, кроме санитарных дней». Санитарный день у вас четверг. Сегодня среда. Время — четыре часа две минуты.

Он смотрит на доску, потом на меня.

— У меня распоряжение.

— А у вас на воротах — правила, утверждённые губернским врачебным управлением, — говорю. — Я законный супруг, приехал в приёмные часы. И за мной, если вы обернётесь, двенадцать человек гвардии, которые пока стоят и смотрят.

Старший оглядывается на гвардию. Считает.

— Ждите здесь, — говорит он и уходит внутрь.

Ждать приходится довольно долго, минут двадцать. Потом калитка открывается, и во двор выходит Никольский.

Халат поверх костюма, лоб блестит, и на меня он смотрит уже без всяких поклонов.

— Ваше сиятельство, — говорит он. — Вы напрасно приехали.

— Георгий Станиславович! — развожу руками. — А я как раз о вас думал. Вчера мы с вами обсуждали дом милосердия, а сегодня вы, оказывается, ещё и эксперт по магическим воздействиям на плод. Разносторонний вы человек.

— Я исполняю свои обязанности.

— Вы подписали заключение на женщину, которую видели один раз в жизни.

— Я подписал заключение по предоставленным материалам.

— Кем предоставленным?

Никольский поджимает губы.

— Я хочу видеть жену, — говорю. — Сейчас же.

— Ольга Дмитриевна на процедурах.

— На каких?

— Это врачебная тайна.

— Она моя жена.

— Это ничего не меняет, — упирается он.

Делаю шаг к нему, а он быстро отступает.

— Георгий Станиславович, — говорю негромко. — Позовите её. Она спустится и скажет мне сама, что всё в порядке, и я уеду.

— Не могу.

— Позовите Алексея. Моего человека, которого я к ней приставил. Пусть он выйдет и скажет, что она жива.

— Ваш человек находится при больной.

— Тогда я захожу.

— Вы не имеете… — он осекается и достаёт мобилет. — Позвольте, я уточню.

И отходит к самой стене, чтобы я не слышал. Стою и смотрю на его спину.

Он говорит недолго. Полминуты, может, минуту. Один раз оборачивается на меня и тут же отворачивается снова.

Кладёт трубку. Возвращается.

— Мне очень жаль, ваше сиятельство, — говорит он почти вежливо. — Ольга Дмитриевна сейчас на процедурах, спуститься не может. Свидание сегодня не состоится. Приезжайте завтра.

— Завтра её здесь не будет, — говорю.

— Не понимаю, о чём вы.

— Понимаете, господин Никольский.

Подхожу ближе — так близко, что он видит только меня.

— Георгий Станиславович. Слушайте очень внимательно, я это скажу один раз. Если с головы моей жены упадёт хоть один волосок…

И в этот момент в корпусе что-то происходит. Земля содрогается, а из здания раздаётся гул. Стёкла второго этажа вылетают наружу все разом. По двору идёт пыльная волна, а над крышей поднимается дым.

Никольский падает на четвереньки и закрывает голову руками.

Оборачиваюсь.

Часть кровли над крыльцом ломается и сползает вниз. Меня осыпает крошкой, в ушах звенит.

— Оля! — Кричу так, что дерёт горло. — ОЛЬГА!

Пинком отбрасываю обломок и лезу через завал.

Где-то за спиной орёт Олег, гремят ворота, гвардия идёт через ограду, не разбирая. Внутри корпуса кричат — много голосов сразу сливаются в единый гул.

Влетаю в дверь. Дым, побелка в воздухе, по коридору бегут люди в халатах.

Лестница справа. Второй этаж. Она должна быть на втором, уверен, этот взрыв связан с ней.

Хватаю за грудки первого, кто попадается:

— Где графиня Скорпионова⁈

— Не знаю! Не знаю, пустите!

Отшвыриваю его и бросаюсь к лестнице.

Успеваю поставить ногу на первую ступеньку.

И тогда взрыв раздаётся снова.